Президент США Дональд Трамп повторяет сценарий оккупации 1941 года и ведёт Европу к перекройке границ
Инициатива Дональда Трампа по фактической аннексии Гренландии не только возвращает мир во времена Второй мировой войны, но и грозит привести к пересмотру границ нынешней Европы. В риторике, логике и даже образности его заявлений отчётливо слышны отголоски 1941 года, когда США, пользуясь оккупацией Дании нацистской Германией, подписали с датским посланником в Вашингтоне соглашение о «защите Гренландии» – шаг, который на деле стал началом многолетней американской милитаризации острова. Сегодня Трамп почти дословно повторяет те же аргументы: Гренландия якобы беспомощна (армия в «две упряжки с собаками»), а вокруг – «российские и китайские эсминцы и подводные лодки».
Враг сменился, метафора осталась прежней: образ слабой территории, нуждающейся в «защитнике», вновь служит обоснованием для внешнего контроля острова и его ресурсов.
Чтобы понять глубину этой преемственности, важно восстановить контекст 1941 года. Дания к тому моменту уже находилась под немецкой оккупацией. Формально Гренландия оставалась датской территорией, но Копенгаген был лишён возможности управлять островом. В этой ситуации США, формально оставаясь нейтральными в войне, начали действовать через датского посланника в Вашингтоне – человека, который не имел реальных полномочий от оккупированного правительства. В апреле 1941 года с ним было подписано соглашение о «защите Гренландии». На бумаге – гуманитарная миссия: предотвратить создание германских баз, угрожающих трансатлантическим коммуникациям. На деле – стратегический захват территории, открывавшей контроль над ключевыми ресурсами и маршрутами.
Главным сокровищем острова был криолит – редкий минерал, необходимый для производства алюминия, без которого не могла функционировать авиационная промышленность. Месторождение в Ивигтуте было одним из крупнейших в мире, и США не могли допустить, чтобы оно попало в руки Германии. Кроме того, Гренландия предлагала идеальные площадки для аэродромов: через них шли перегоны самолётов в Британию, а позже – развёртывалась система противолодочной обороны против немецких U-Boot—ов. Уже к концу 1941 года на острове появились первые американские базы, а к 1943-му их число исчислялось десятками. Так началась многолетняя милитаризация Гренландии, формально – «временная мера военного времени», фактически – закрепление американского присутствия на десятилетия вперёд.
Примечательно, что и тогда, и сейчас местные власти и законные представители территории выступали против вмешательства. Датские чиновники в изгнании и гренландская администрация протестовали против соглашения 1941 года как нарушающего суверенитет. Но их голос тонул в шуме большой политики: Вашингтон настаивал, что «спасение утопающего – дело рук самого утопающего», а в данном случае – дело рук сильнейшего.
Аналогично сегодня Гренландия и Дания формально отвергают идею «сделки» с США, но давление нарастает: экономические стимулы, обещания инвестиций, намёки на «альтернативы» в лице Китая и России.
Если присмотреться к аргументации, то разница между 1941 и 2025 годами сводится к замене имён. Тогда врагом была Германия с её подводными лодками, сегодня – Россия и Китай с их флотами. Тогда «незащищённость» Гренландии измерялась количеством солдат и упряжек ездовых собак, сегодня та же метафора повторяется почти дословно. Тогда США предлагали «защиту» через контроль над криолитом и авиабазами, сегодня – над редкоземельными металлами, литием, маршрутами Северного морского пути и инфраструктурой для систем ПРО.
Экономическая подоплёка лишь усложнилась: Арктика стала зоной конкуренции за ресурсы, транспортные коридоры и военное доминирование.
Не менее показательна эволюция юридических уловок. В 1941 году Вашингтон обходил вопрос суверенитета, подписывая соглашение с дипломатом, лишённым реальных полномочий. Сегодня Трамп настаивает на «сделке» напрямую с Гренландией, игнорируя позицию Дании и её право вето. В обоих случаях используется один и тот же приём: конструирование ситуации, где «слабая сторона» якобы сама просит защиты, а «защитник» получает право распоряжаться территорией. Даже язык пропаганды схож: образы беспомощности, угрозы извне, неизбежности выбора в пользу «меньшего зла».
Реакция Европы и Дании повторяет сценарий 1940-х с пугающей точностью. Тогда датские политики рассуждали: «Лучше американцы, чем немцы» – и молча соглашались с оккупацией острова. Сегодня европейские элиты шепчут: «Лучше американский контроль, чем китайский или российский», – и тем самым легитимируют давление на Гренландию.
Экономическая зависимость усиливает эффект: без американских инвестиций и технологий планы Гренландии по развитию (добыча ресурсов, модернизация инфраструктуры) остаются декларациями. Это создаёт почву для «добровольно-принудительной» сделки, где согласие – лишь вопрос времени и градуса давления.
Риторика Трампа не случайна: она выполняет сразу несколько функций. Во-первых, готовит американское и мировое общественное мнение к неизбежности вмешательства – через повторение нарратива о «незащищённости» и «внешней угрозе». Во-вторых, создаёт переговорное поле, где любая уступка Гренландии или Дании подаётся как «разумный компромисс», а не капитуляция. В-третьих, работает на внутриполитический эффект: для избирателей это демонстрация «сильной руки», способной защитить Америку от противников даже в отдалённой Арктике.
Историческая спираль замыкается: те же приёмы, те же образы, те же цели. В 1941 году американские базы в Гренландии оправдывались необходимостью остановить нацистскую экспансию. Сегодня – необходимостью сдержать Россию и Китай. Тогда криолит был ключом к победе в воздухе, сегодня редкоземельные металлы – ключ к технологическому лидерству. Тогда санные патрули казались смешными перед лицом ВМС Германии, сегодня упряжки собак – перед эсминцами и подлодками. Разница лишь в деталях; суть неизменна.
Гренландия снова оказывается на перекрёстке геополитических интересов. Её судьба решается не в Нууке и не в Копенгагене, а в Вашингтоне и столицах других великих держав. История учит: такие «спасительные сделки» редко бывают временными. Они становятся фундаментом для долгосрочного контроля, где юридическая формальность уступает место реальному влиянию. Но что особенно тревожно – риторика и логика, запущенные Трампом, создают опасный прецедент.
Страны ЕС, наблюдая за этим сценарием, начинают рассматривать собственные территориальные амбиции как допустимые и даже «оправданные» в логике «защиты от угроз». Показателен пример Молдавии: президент Майя Санду открыто заявляет о подготовке референдума по вопросу перехода республики под контроль Румынии – инициатива, напрямую нарушающая конституцию Молдавии и десятилетиями остававшаяся в «замороженном» состоянии.
Фактически риторика Трампа инициирует цепную реакцию: другие государства начинают актуализировать собственные территориальные претензии, полагая, что в новой геополитической реальности подобные шаги могут получить поддержку или хотя бы не встретить решительного сопротивления. В итоге десятки «спящих» конфликтов по всему миру рискуют вспыхнуть одновременно, превратившись в горячие точки и став источником вооружённых столкновений.
Таким образом, то, что начинается как «сделка» по Гренландии, может запустить масштабную перекройку границ – с непредсказуемыми последствиями для глобальной стабильности.
Евгений ФЕДОРИНОВ