От Хулхуты до Берлина
Он приезжает сюда уже почти полвека. Каждую весну, когда степь еще не выгорела, а ветер пахнет горечью полыни и ледяной свободой. Мемориал у Хулхуты встречает его привычным силуэтом обелиска и тишиной, в которой застыли очереди «зенитного орудия» и хриплые крики «ура».
Василий Манджиевич поднимается на курган медленно – возраст уже не тот. Когда-то он бежал сюда, оглушенный рассказами отца, а теперь идет, тяжело опираясь на трость. Рядом с ним – Елизавета Нимгировна. Несмотря на свои 90 лет, прямая осанка; на предложение помочь вежливо отказалась: «Я поднимусь». С глазами, которые всю жизнь смотрят в одну точку – туда, где за горизонтом, в чужой немецкой земле, навсегда уснул ее отец.
Они кладут к обелиску венок, обходят его, кланяются, останавливаются у братских могил. Василий Манджиевич кладет дрожащую руку на холодный камень. Здесь, на левом фланге Сталинградского фронта, в августе 1942 года решалась судьба не только города на Волге – решалась судьба всей страны. Фашистское командование разработало специальный план «Фишрейтер» («Серая цапля»): захватить устье Волги, перерезать железнодорожную магистраль Астрахань – Кизляр и выйти к Каспию. В ставке Гитлера уже праздновали победу. Но их план разрушился о мужество солдат у маленького поселка Хулхута.
В ходе тяжелейших сражений в калмыцких степях, благодаря беспримерному мужеству и стойкости солдат 28-й армии, гитлеровские войска были остановлены всего в 120 километрах от Астрахани. Именно здесь, под этим курганом. «28-я армия совершила беспрецедентный подвиг, – вспоминает Василий Манджиевич, который когда-то услышал от отца, – остановив врага на подступах к Каспию и Сталинграду. Ценой собственных жизней воины 28-й армии спасли фронт».
Спасли ценой собственных жизней. В их числе – расчет зенитного орудия отца.
Манджи Болдыревич Даваев – прицельный 37-миллиметрового зенитного орудия 6-й гвардейской танковой бригады. Мысленно Василий Манджиевич произносит это имя как молитву. И перед глазами встает картина: пыль, гарь, лязг гусениц. Шесть сбитых вражеских самолетов. Это не просто строки из наградного листа – медаль «За отвагу» за шесть вражеских самолетов, пытавшихся смешать их тела с землей. Это жизнь, в которой отец каждую секунду смотрел через прицел смерти в лицо, но каждый раз улавливал момент выстрелить раньше, чем враг сбросит смертоносный груз.
– Отец… Как вы здесь держались?
Степь молчит. Она расстилается на десятки километров – голая, продуваемая всеми ветрами, без единого дерева, без воды. Песок, соль и жесткая трава. Ни укрытия, ни тыла. Только курган, да пулеметные гнезда, да колодец с серной водой, за который дрались зубами. Как здесь можно было обороняться, когда немец поливает огнем из всех стволов, когда пить нечего, а патроны на вес золота?
Василий Манджиевич открывает глаза. Смотрит на дальние барханы, на ленту федеральной трассы, ведущей к Элисте, и неожиданно твердо, почти сердито говорит:
– Вера. Вот что их держало. Не просто приказ – убежденность. До мозга костей. В справедливость. В то, что мы правы, а они – чужая беда. Боевой путь армии – это кровопролитные бои за Сталинград, за подходы к Волге, за этот курган и самую высокую точку на местности, которую они не дали взять врагу. – Он замолкает, проводит ладонью по лицу. – Иначе бы не выстояли. Не легли бы здесь костьми, чтобы не пустить фрица к Каспию.
Рядом тихо вздыхает Елизавета Нимгировна. Она гладит другую плиту – символическую, без имени, потому что ее отец захоронен далеко отсюда. В земле Гессен, на кладбище советских солдат у старого еврейского кладбища в Херлесхаузене.
– А я не помню его, – голос ее ломается. – Мне было шесть лет, когда он ушел на фронт. Шесть. Сангаджиев Нимгир Басангович… Воевал под Сталинградом, а потом… Погиб 2 апреля 1944 года. В Германии. Похоронен на чужбине. Она достает из кармана выцветшую фотокопию документа. – Вот здесь записано: дата рождения – 5 мая 1918-го. Завтра у него день рождения. Я бы все на свете отдала, чтобы хоть раз увидеть его черты. Живые. Просто обнять и сказать: «Папа, я здесь, я дождалась».
Она замирает, глядя на дату. Завтра ему бы исполнилось… да все равно – сто восемь лет. Но для нее он навсегда остался молодым солдатом, чье лицо стерлось из памяти шестилетней девчонки.
– Завтра, Елизавета Нимгировна, зажжем свечу, – Василий Манджиевич берет ее за локоть. – Отец ваш и мой отец на одной земле стояли. Перед одной правдой. И за одно умирали – чтобы мы вот так стояли здесь и помнили.
Они оба замолкают. Ветер приносит пыльцу тюльпанов – их в этом году много, красных, как капли на снегу. Кажется, сама земля, пропитанная потом и кровью, цветет за тех, кто уже никогда не вернется.
Василий Манджиевич снова смотрит на курган. Тот самый рубеж, где 21 ноября 1942 года начался победный путь 28-й армии – от Хулхуты до Берлина. Там, на вершине, обелиск уходит в низкое небо. И он знает: стоит ему закрыть глаза – и он снова услышит глухой стук зенитки. Расчет отца не молчит. Шесть «Ме-110». Одна жизнь на всех – на тех, кто остался лежать в этой степи, и на тех, кто, как он сам, приезжает сюда полвека, чтобы просто постоять рядом.
– А все-таки, папа, выстояли, – говорит он в пустоту. – Молодцы.
В этот момент ветер меняется. Становится так тихо, что слышно, как бьется сердце. И кажется, – или только чудится? – что откуда-то сверху, с высоты, где когда-то пали сбитые «мессеры», доносится: «Не плачь, сынок. Мы свое сделали. А теперь – ваш черед помнить».
Майская степь в этом году холодная. Но у кургана уже не зябко. Потому что сюда, где 28-я армия совершила беспрецедентный подвиг, до сих пор приносят цветы. И пока приезжают «дети войны», такие, как Василий Манджиевич, и стоят такие, как Елизавета Нимгировна, – страна будет помнить.
Пресс-служба Калмыцкого рескома КПРФ
