К 125-летию со дня рождения народного артиста СССР Н.П. Акимова
Нынче петербургский Театр Комедии носит имя Н.П. Акимова. Здесь создан мемориальный кабинет основателя театра, где зрители могут ознакомиться с биографией Николая Павловича, узнать, что он родился 16 (3) апреля 1901 года в Харькове, в семье железнодорожного служащего. Семья потом переехала в Ленинград – здесь он учился и работал главным режиссером в Театре Комедии (с 1935 по 1949 год и с 1956 года), в Театре имени Ленсовета (в 1951–1956 годах). Скончался 6 сентября 1968 года, во время московских гастролей. Похоронен на Литераторских мостках Волкова кладбища Ленинграда.
В кабинете собраны документы о жизни и труде выдающегося мастера советского театра. Свидетельствующие, в частности, и о том, что, если бы «наверху» своевременно прислушались к его предостережениям, Советский Союз, возможно, сохранился бы, пусть и в несколько ином виде.
И это важно вспомнить теперь. К примеру, Николай Павлович не допускал возвеличивания своей личности ни под каким предлогом. У него была весьма примечательная черта, теперь людьми почти утраченная: никогда не претендовать на то, что тебе не принадлежит. Он не поддавался искушению написать в афише «Пьеса Н.П. Акимова по произведению Дж. Байрона «Дон Жуан», пусть это и было так. Или: «Постановка, режиссура, оформление, эскизы костюмов, плакат, программка Н.П. Акимова», пусть и это соответствовало действительности. На афишах, ярких и неповторимых, он всегда указывал помогавших ему режиссеров и ассистентов, нередко из актеров, исполнявших главные роли.
Лишь одна уникальная работа – «Пестрые рассказы» по А.П. Чехову – названа им развернуто: «Сценическая композиция, постановка и декоративное оформление Н.П. Акимова». Не терпел он и термина «художественное руководство», следуя правилу: «Если ты главный режиссер, каждый спектакль – твой».
«Ставиться», «идти» в ленинградском Театре Комедии стремились самые известные драматурги, но он отбирал, к их скрываемому и нескрываемому неудовольствию, единицы. А то вдруг открыл не то клуб, не то мастерскую, куда приходили молодые, да и не слишком молодые, люди, вовсе не профессиональные литераторы, работавшие кто в институте, кто на заводе, кто в школе, кто в библиотеке, влюбленные, как и он, в комедийный жанр и пробовавшие в нем свои силы.
Для художников сцены Акимов организовал в Театральном институте специальную кафедру, которой бессменно руководил. Именно руководил, а не «возглавлял».
От одного ученика его, а потом от него самого, услышал я смешной и не смешной рассказ про то, как он стал доктором искусствоведения. Обычно во главе кафедры ставят человека, имеющего надлежащие степени, звания, научные труды. Собрав свои многочисленные статьи в периодике, тексты выступлений на конференциях и дискуссиях, в том числе теоретические, Николай Павлович представил их – благо к 1962 году подоспела в издательстве «Искусство» его книга «О театре» – в Высшую аттестационную комиссию. Все это было благосклонно принято, изучено, поддержано, признано представляющим большую научную ценность и рекомендовано к защите с одним-единственным условием: убрать юмор.
– Представьте, как обрадовались бы мои давние оппоненты! – Николай Павлович рассмеялся непривычно раскатистым смехом. – Писать о комедии без юмора может лишь тот, кто задался целью ликвидировать ее!
Поставленное условие Акимов, естественно, не стал выполнять. Не воспользовался он и советом – операцию по удалению юмора попросить сделать знающего диссертационные тайны специалиста. Он уложил свои «научно ценные труды» в любимый желтый портфель и в тот же день возвратился в Ленинград. «Видите, как полезно распространять чувство юмора во всех слоях населения, – улыбнулся он, заканчивая рассказ. – После этакой истории, возможно, и в диссертационной комиссии кто-нибудь почувствовал, что в стране должен быть хоть один доктор веселых наук».
Да, трудный, даже опасный путь выбрал Николай Павлович Акимов в суровые предвоенные, военные и послевоенные годы. Однако он самоотверженно верил, что юмор, сатира нужны всегда – и не только относительно врагов внешних, но и тех, кто мешает советскому обществу развиваться. Задача сатиры и юмора – бичевать ошибки и недостатки.
Он глубоко осознавал свое жизненное предназначение и готов был ради него на личные жертвы. Зато такая преданность избранному делу давала Акимову преимущество перед теми, с кем он боролся и о ком сказал: «Люди, меняющие свои убеждения с подвижностью флюгера, могут иногда явиться настоящим общественным бедствием, убивая в окружающих веру в человека, веру в честное слово, а уж их-то… в данный момент обычно ни в чем упрекнуть нельзя, потому что в каждый момент они как будто правы и только по существу – дрянь».
Николаю Павловичу было куда легче, чем им. Легче вспоминать прошлое. Легче планировать будущее. Ведь не каждый деятель, от искусства ли, от политики ли, мог заявить, как он в «Обращении автора к читателям» в книге «О театре», что «он подписывается под любой из предлагаемых здесь статей, как бы давно она ни была написана». И добавить: «Это само по себе может свидетельствовать о стройности… взглядов, или, если кто так сочтет, – заблуждений». А в книгу вошло написанное и в 1935, и в 1938, и в 1946, и в 1948, и в 1954, и в 1961 годах…
Обращение это Акимов повторил через четыре года в следующей книге – «Не только о театре», по существу, выросшей из предыдущей. Он скромно назовет ее «переработанным и дополненным изданием», хотя это, скорее, единая книга в двух томах.
Между датами выхода книг в руководстве страной произошли серьезные изменения. Будущий «дорогой Леонид Ильич» сменил «нашего дорогого Никиту Сергеевича», забывая, как год назад целовал его в обе щеки под объективами фоторепортеров по случаю семидесятилетия того и награждения второй Звездой Героя.
Точно не предположить, как сложилась бы судьба Театра Комедии и его руководителя в тогдашней международной обстановке. Внешне все шло вроде бы благополучно. Растет авторитет Акимова в мире. Его статьи публикуются в США, Франции, Чехословакии, Румынии. Как художник он участвует в выставках в Париже, Милане, Нью-Йорке. Он – первый советский режиссер, приглашенный на постановку в «Комеди Франсез», где с успехом будет идти пьеса «Свадьба Кречинского» А.В. Сухово-Кобылина.
А вот дома недоброжелатели начали распространять слухи о «кризисе» Театра Комедии, будто Акимов художник-то неплохой, но режиссер странный – систему К.С. Станиславского не признает.
Рецензии на акимовские спектакли стали подолгу залеживаться и у нас, в «Известиях», где я работал собкором по Ленинграду. Чтобы пробраться мимо всяческих рогаток, приходилось заказывать рецензии авторам, не напечатать которых было неловко – писательнице Вере Федоровне Пановой, доктору физико-математических наук, профессору Никите Алексеевичу Толстому (сыну А.Н. Толстого), знаменитому рабочему.
Однако испытанный способ отдаления видного человека от дела – лесть вперемешку с лаской – продолжал действовать. Лукаво одобрили тогдашние власти в расчете на «долгострой» акимовский проект нового театра, когда Николай Павлович собирался построить этот театр поближе к густонаселенным районам, не богатым учреждениями культуры – на Московском проспекте, напротив метро «Парк Победы» – там сегодня размещается Публичная (Российская национальная) библиотека.
По авторскому замыслу, сцена напоминала бы арену со зрителями вокруг. Это потребовало бы от режиссера новаторских решений, а от актеров – игры особенной, какой-то иной, нежели в небольшом зале на Невском проспекте, над «елисеевским» магазином.
Театр Комедии возвели в ранг академического. Акимов радовался, поздравлял всех, кто с ним работал, но на торжественном акте в присутствии высокого начальства не преминул заметить: «Театру, который достиг такого титула, уже ничем не поможешь». Ему дали звание народного артиста СССР – позже, чем некоторым другим, менее заслуживающим, – но дали. Присвоили звание профессора. К шестидесятилетию наградили орденом Трудового Красного Знамени. Поговаривали, что если будет поставлен спектакль на «нужную, широкомасштабную тему», он получит престижную премию.
Ни «Тень», ни «Обыкновенное чудо», ни «Пестрые рассказы», ни «Дон Жуан», ни тем более «Дракон» не подходили, хотя у сатиры ведь свои законы и их игнорировать, значит, по словам Николая Павловича, «убрать сатиру, призывая к сатире». Как это делается, он описал в 1956 году:
– Сатирики! Зритель ждет от вас смелой, бичующей сатиры! Только не разменивайте свои таланты на темы мелкие, нетипичные. Проходимцы, жулики, плагиаторы, бюрократы – всё это частные случаи, не достойные гневного бича сатиры. Посмотрите на наши стройки, на нашу замечательную молодежь, воспойте их…
– Позвольте, позвольте, а как же сатира?
– Ах, да, да. Сатира нам нужна острая, бичующая, смелая… Но что это у вас в руке? Бич сатирика? Не длинноват ли он? Попробуем отрезать конец. Еще короче! Осталась рукоятка? Как-то голо она выглядит. А ну-ка возьмите эти розы, укрепите их сюда. Еще немного лавров и пальмовую веточку! Вот теперь получилось то, что нужно. Что? Похоже на букет? Это ничего, наша сатира должна не разить, а утверждать. Теперь все готово: Вперед! Разите!
6 сентября 1968 года Николая Павловича Акимова не стало. Он был прирожденным артистом и умер как артист – на гастролях, в Москве. Умер тихо, во сне, словно в последний раз проявив привычную деликатность – не потревожив ни друзей, ни дежурного по этажу гостиницы «Пекин».
В тот день в Ленинграде должен был идти – опять вспоминается его грустно-саркастическая улыбка – спектакль «Ничего не случилось». В «Известиях» к моей беседе с ним перед этими гастролями поставили заголовок «Последнее интервью Николая Акимова». Несколькими днями позже на Невском перед Садовой движение транспорта надолго прекратилось; не предусмотрели, что проститься с Акимовым придет так много людей; гроб с его телом актеры несли до «Литераторских мостков» на руках; траурную процессию сопровождал усиленный наряд милиции…
Что остается потомкам от театрального режиссера? Программки? Воспоминания современников? Рецензии и статьи? Макеты спектаклей? Привилегированное положение Акимова заключалось в том, что он прекрасно рисовал, и, по утверждению знатоков, посвятил себя целиком искусству театра в ущерб искусству живописи. Но он оставил еще и книги, написанные ярким, точным и озорным пером. Литературные обработчики и театральные летописцы были ему не нужны. Осторожно относясь к их услугам, он советовал то же и коллегам: «Критик, приглашенный тобою на должность завлита, не может уже ругать тебя по соображениям этическим. Все, что этика может ему позволить, – это ругать твоего соперника».
Слово «вклад» режет слух, когда оно употребляется с преувеличением. А вклад Акимова в теорию, историю, практику сатирического театра хорошо виден, ощутим в опоре на коренные традиции русской сцены, идущие от народного балагана к Кантемиру, Сумарокову, Фонвизину, Ершову, Грибоедову, Гоголю, Салтыкову-Щедрину, Сухово-Кобылину, Горькому, Маяковскому, Ильфу и Петрову; в освоении и утверждении, по Акимову, «потому, что они порождены смелой, скромной и веселой душой нашего народа, которую нельзя ни изменить, ни переделать».
В советах же перестраховщиков Николай Павлович легко отыскивал ошибки, сформулированные им в статье «О сатире». Вот одна из подобных ошибок: «Соблюдение известной «разумной» пропорции между положительным и отрицательным способно лишь грубейшим образом дезориентировать зрителя. Для того, чтобы в этом убедиться, стоит только обратиться к арифметике. Как известно, и в жизни, и на сцене одинокому изолированному мерзавцу не разгуляться. Для того, чтобы зло в какой-то мере было наказано, оно обычно представляется группой персонажей. Допустим, что злодеев в нашей пьесе будет три. Как известно, положительное согласно таким советам должно перевешивать отрицательное. Прибавим к нашим отрицательным персонажам явно перевешивающее число хороших людей. Допустим, их будет девять. Эту пропорцию радостно примет самый строгий блюститель «чистоты» литературы. Но если его, блюстителя, такой перевес устраивает, то для нас он совершенно неприемлем: ведь если принять подобный метод пропорционального представительства литературных персонажей от населения и поверить в реальность такого соотношения, то тогда получится, что каждый четвертый человек у нас – негодяй».
Однако неверно представлять Акимова и неким донкихотом, отвлеченным от быстротекущей действительности. У него была сооружена надежная, глубокоэшелонированная оборона против быстро меняющих взгляды политиканов и трусливых чиновников. Первый эшелон представляла классика. Поставив поначалу в Театре Комедии «Собаку на сене» Лопе де Вега и «Школу злословия» Шеридана, он перешел к Шекспиру, к «Двенадцатой ночи», которая, по его замечанию, «принадлежит к числу тех величайших произведений драматургии, достоинства которых гораздо лучше постигаются при непосредственном восприятии зрителя, чем из любой попытки их анализировать».
В 1938 году Николай Павлович опубликовал статью «Путешествие в Иллирию», где писал что «жизнерадостность связывает «Двенадцатую ночь» с нашим днем, Шекспира – с советским зрителем». Но он искал и прямую связь с современностью. В этих своих поисках он встретил человека, который умел так пересказывать классическое произведение, что оно становилось новым и самостоятельным. Этим человеком был Евгений Львович Шварц, с кем Акимов познакомился в 1931 году во время работы в Театре имени Евгения Вахтангова.
При этом они вели друг с другом, признается режиссер, «постоянные споры». Шварц «категорически не признавал составления предварительного плана спектакля, говоря, что план его стесняет и лишает вкуса к работе. Что это – французский способ, а он – русский драматург. Обвинял меня в пристрастии к французам, а французов в том, что они едят лягушек».
Продолжая борьбу с боящимися сатиры, Николай Павлович пишет статью «Печальные мысли на веселую тему» (1948), едко высмеивая авторов отрицательных рецензий, у которых «даже самое название, как правило, сокращает труд читателя»: «Вредная традиция», «Попытка с негодными средствами», «Об одной неудаче», «Ошибка театра», «В плену у гнилых традиций». Он создает сатирически прописанный образ критика, у которого есть памятка по разбору комедийных спектаклей, разделенная на правую и левую стороны. Слева – возможные случаи; справа – способы на них отзываться. Ну, например:
| Зрители не смеялись на комедийном спектакле. | Зритель достойно оценил потуги автора на юмор, ответив гробовым молчанием на эти попытки. |
| Зрители смеялись. | Нетребовательная часть зрительного зала не сумела разглядеть убожество авторского замысла, но не на таких зрителей мы должны ориентироваться. |
| В комедии хорошая интрига. | Ловко скроенная профессионалом интрига исходит из мертвых схем комедии положений, но как далеко это все от нашей жизни… |
| Плохая интрига. | Беспомощность автора построить мало-мальски связную интригу заставляет нас вспомнить Гоголя, Бомарше, Шекспира. |
| Все персонажи положительные. | Неужели автор не заметил в нашей жизни теневых сторон, достойных сатиры? Неужели эта компания умиляющихся друг другом ходячих добродетелей и есть наша полнокровная действительность? |
| Есть отрицательные персонажи. | Придурковатый носильщик, которого автор заставил изрекать такие перлы… является неумным шаржем на нашу действительность. Только полное незнание носильщиков… |
| Язык остроумен. | Искусственно соединив на сцене каких-то неутомимых остряков, автор, видимо, пытался хоть в какой-то степени приблизиться к комедии. |
| Язык прост. | Но до чего плоски все эти безликие реплики, которые уныло несутся в зрительный зал… |
Составитель данной памятки применял ее на протяжении всей своей жизни. Он простосердечно верил, что любовь зрителей к комедии пересилит «традиции опасливого и недоверчивого подхода к комедийному жанру, а непонимание шутки станет расцениваться литературно-театральной общественностью как достаточный повод для перевода на инвалидность».
Однако тучи над Театром Комедии и его руководителем сгущались. Международная обстановка – особенно после фултонской речи Черчилля – требовала строгости во всем, в искусстве, естественно, тоже. Акимов готовился к самым худшим вариантам. В газете «Советское искусство» от 19 августа 1949 года Комитет по делам искусств сообщал «о положении в Театре Комедии», осудив теорию и практику «экспрессивного реализма», автора же ее (Акимова) освободил от работы.
С такой формулировкой Николай Павлович не согласился и сказал: «Можно театр освободить от меня, но меня от театра – нельзя». Поработав в Театре имени Ленсовета, куда он был переведен из Театра Комедии, и снова подтвердив свою приверженность сатире, поставив там «Тени» Салтыкова-Щедрина, «Дело» Сухово-Кобылина, «Весну в Москве» Гусева, ставших событиями в театральной жизни, Николай Павлович вернется в свой прежний кабинет с окнами на Невский и скажет работавшим без него единомышленникам: «Ну, что – начнем сначала?»
Для своего второго прихода в Театр Комедии Акимов выбрал пьесу Шварца «Обыкновенное чудо», написанную в 1954 году. В сказке о добром волшебнике, в отличие от злых коллег, можно превращать зверя в человека; ему близка мысль о превосходстве любви над любым, самым невероятным, событием. За этим спектаклем последуют «Не сотвори себе кумира» Файко, «Ложь на длинных ногах» и «Призраки» Эдуардо де Филиппо, «Мирные люди» Шкваркина, «Деревья умирают стоя» Касоны, «Дипломаты» Карваша, «Ревизор» Гоголя. Много времени Николай Павлович Акимов уделял литературной работе. Поэтому закончить этот очерк мне хотелось бы его афоризмами…
***
Как писать мемуары: например – «вернувшись в отель, я быстро разделся и лег спать. В эту ночь Гитлер двинул свои танки на Австрию…»
***
Когда перед пешеходом стоит вопрос пропустить автомобиль или перебежать перед ним дорогу, золотая середина приводит к катастрофе.
***
Безвыходным положением мы называем такое положение, ясный и очевидный выход из которого нам просто не нравится.
***
Если у тебя в театре завелись люди, которые тебе в лицо говорят, что ты – гений, загримируйся художественным руководителем соседнего театра и в этом виде возобнови с ними разговор. Если они и при этом будут настаивать на своем утверждении, ты выяснишь одну несомненную истину: что не умеешь гримироваться.
***
Стремясь возвыситься, не перепутай пьедестал с лобным местом.
И еще очень важное для понимания личности Николая Павловича Акимова: «Красота возникает в нашей жизни часто неожиданно, непредвиденно и не всегда там, где мы ее ожидаем. Надо уметь ее вовремя заметить и оценить. Тому, кто не захочет себя утруждать, можно посоветовать заменить в своем обиходе настоящие цветы бумажными. Они прочнее.
Таким Николай Павлович Акимов и запомнился – влюбленным в вечную, неожиданную красоту.
Эдуард ШЕВЕЛЁВ
Петербург – Ленинград
На фото: Н.П. Акимов. Архив Театра Комедии, akimovkomedia.ru
