Публикуем подборку стихов советских поэтов-фронтовиков, подготовленную нашим автором, лауреатом премии «Слово к народу» Александром Балтиным.
Вектор Евгения Винокурова
Прекрасен Гамлет, сыгранный в недрах военного времени: Гамлет, становящийся точно участником боев, Гамлет, дающий краски, какие отобрала война:
Мы из столбов и толстых перекладин
За складом оборудовали зал.
Там Гамлета играл ефрейтор Дядин
И в муках руки кверху простирал.
А в жизни, помню, отзывался ротный
О нем как о сознательном бойце!
Он был степенный, краснощекий, плотный,
Со множеством веснушек на лице.
Сухая графика поэзии Е. Винокурова пропитывает сознание читающего крепкой живописностью бытия.
Маленькое чудо Винокуров умел создавать в пределах космоса строфы:
Что там ни говори, а мне дороже
И все милее с каждым годом мне
И ритм деревьев, зябнущих до дрожи,
И ритм капели на моем окне…
Общность онтологического опыта – означенное и просвеченное лучами поэта ощущение знакомо многим.
Точность формулировок Винокурова ювелирна.
Очевидна склонность к метафизическим изысканиям, отчасти способным объяснить жизнь, однако, истина остается вне постижения – и полная неизвестность, какова же она? Выливается в такие строки:
Что мне она? И что я ей?
Какая в ней пожива?
А правда мне всего милей
одним: она не лжива.
Как мясо пес, рывок – и съем!
Я жду со ртом разъятым,
еще не зная, будет чем:
лекарством или ядом.
Лекарством порой могут быть иные стихи Винокурова: пронизанные спокойствием стоицизма и всепринятия жизни, каковой бы стороной она ни поворачивалась.
Хорошо мерцает амбивалентность жизни:
Я жизнь свою, как бритву, тонко правил:
хотел, чтоб без зазубринки была…
Жизнь оказалась просто шире правил
любых! Она черна. Она бела.
Крупно зажигал поэтические огни Винокуров, и стоит, как бы ни крутили апоэтические времена, вглядеться в их свет.
Космос Константина Ваншенкина
Особый глазомер: отчасти – по-хорошему – хищный: на все детали мира, но и нежный, как снег, который живописуется, одновременно – через своеобразное исследование:
Он был зимой прекрасен, а весною
Лишился он величья своего.
И небо занялось голубизною
Над серыми просторами его.
Сползает снег в глубокие овраги,
Под солнцем ослепительным спеша.
Так сходит вдруг ненужный слой бумаги
С переводной картинки малыша…
Ваншенкину шла краткость. Лапидарность линейных строк, наполненных объемным содержанием мира: столь прекрасного, что дыхание замирает.
Знаменитые ритмы песни дают меру той бодрости, которая позволяет преодолеть любые каверзы бытия: или – почти любые:
В звоне каждого дня,
Как я счастлив, что нет мне покоя!
Есть любовь у меня,
Жизнь, ты знаешь, что это такое.
Как поют соловьи,
Полумрак, поцелуй на рассвете.
И вершина любви –
Это чудо великое – дети!
Бесхитростно? Да. Нет переусложнения, которого требовал век, все в прямую – но в этой прямоте столько подлинности, солнечного трепета, и живого огня, что никаких сложностей и не требуется…
Мощно, скупые средства изобразительности используя, Ваншенкин показывает единственную форму притворства, которая оправдана, – возникает неожиданный метафизический ход:
Трус притворился храбрым на войне,
Поскольку трусам спуску не давали.
Он, бледный, в бой катился на броне,
Он вяло балагурил на привале.
Его всего крутило и трясло,
Когда мы попадали под бомбежку.
Но страх скрывал он тщательно и зло
И своего добился понемножку.
И так вошел он в роль, что наконец
Стал храбрецом, почти уже природным.
Неплохо бы, чтоб, скажем, и подлец
Навечно притворился благородным.
Скрывая подлость, день бы ото дня
Такое же выказывал упорство.
Во всем другом естественность ценя,
Приветствую подобное притворство!
Стих Ваншенкина часто сух и живописен одновременно; поэт, казалось, пронзил поэтическими лучами все сферы и явления жизни. Все, без исключения.
Точность хорошо отлаженных часов работает в его формулировках:
А я не знал об этом ничего.
Какое мне до сердца было дело?
Я попросту не чувствовал его,
Оно ни разу в жизни не болело.
Оно жило невидимо во мне,
Послушное и точное на диво.
Но все, что с нами было на войне,
Все сквозь него когда-то проходило.
Обстоятельность письма онтологически объемна.
Никогда никаких срывов: и любовь к жизни, испытываемая до нервной дрожи, не подразумевает излишней вибрации строки.
Ясность озерной воды.
Чистота весеннего неба.
Поэзия Ваншенкина – мужественная в своей основе – питательна для души и ума…
Словесная сила Юрия Разумовского
Прошедший войну сам выберет меру обозначения собственной жизни: как называться, возражая канцеляристу, тому, кто мог умереть каждый день, но, перевитый опаленной лентой трагедии, вернулся:
Канцелярскому слову «участник»
Возражает и слух, и язык.
Это слово звучит, будто «частник», –
Мне милей и родней – «фронтовик».
Я вступил в это братство святое
В самый трудный для Родины год
И впервые познал, чего стою
И узнал себя в слове «народ».
Война, бывшая корнем жизни, давала и первые впечатления опыта – который пойдет потом развиваться с пронзительной силой, наматываясь на стержень души каждым днем:
В репродукторах
гремели марши –
Обувала сапоги страна…
За день постарели мамы наши,
Мы, мальчишки,
тоже стали старше:
По сердцам в тот день
прошла война.
…Разумовский запускал чудесные шарики детских стихов: вспыхивали они, волшебные…
Он отправлял детишек на лыжах: в пену великолепно-зимнюю, в кипень подлинных чистотой своей слов:
Снег кружится: ниже, ниже…
Щиплет щеки нам мороз.
Мы скользим с сестрой на лыжах
Мимо тоненьких берез.
Мы бежим с ней. Кто скорее,
А дистанция проста:
Вдоль реки, потом аллеей
До ветвистого куста.
…Оставаясь трагиком, сложно толкующим жизнь, шаровые ее раскаты, необычайность сближений и удалений, встреч, отдающих безумием:
Это было, навеpно, давно –
Подошел и пpисел у огня
И поднес мне плохое вино –
Человек, не любивший меня.
Он шутил и кривлялся, как бес,
Все святое кляня и бpаня.
Как он ловко мне в душу залез,
Человек, не любивший меня.
Жесткая компактность подлинности: предельная искренность искр – интонационные особенности Разумовского, написавшего свою войну, свою жизнь.
Нежность и высота Николая Старшинова
Ночная пора… Власть мудрой ночи, тишины, из какой растут стихи, преодолевая незримые барьеры времени, и, сами неся в себе кванты добра, вовсе не обеспокоенные наличием добра материального:
А мне теперь всего желанней
Ночная поздняя пора.
Я сплю в нетопленном чулане,
В котором не хранят добра.
Чувство времени, как чувство природы – и то, и то ярко проявлены в стихах Старшинова, как например:
А мы позабыли на даче,
Что осень уже на дворе:
Как полдень июля, горячей
Была эта ночь в октябре.
И в природу вписана любовь – или она и создана ею: столь огромной, что не вместит людское миропонимание? Или любовь и есть код всеобщности, все объясняющий? Но стихотворение, продолжаясь мускулисто и лаконично, дает представление о виртуозном владении поэтом поэтической эмоцией:
И губы с губами встречались,
И руки – твои и мои…
За окнами сосны качались,
И пели всю ночь соловьи.
Но ты подняла занавески:
Деревья, земля и дома –
Все стыло в серебряном блеске…
И сердце упало: зима.
Опаленные ленты трагедии – начало, почти начало жизни поэта: ибо война оставляет раны навсегда, хоть и заживают раны телесные, ибо военная тема будет вибрировать раскалённой нитью в сознание, в душе до конца дней.
Когда, нарушив забытье,
Орудия заголосили,
Никто не крикнул: «За Россию!..»
А шли и гибли
За нее.
Просто.
Ярко.
Без пафоса – ибо военный труд, один из самых тяжелых, вершится без пафоса, а если он идет с осознанием своей правоты, то и смерть становится условностью, хотя не отменяет своей конкретики.
Тайна хлеба – о! тут не просто пища, тут сила крестьянских корней и глубина землепашеского рода; вечная тайна – природа – зимне-снежно-хрустальной ли, элегической осенней – разной, русской, богатой, вечное соприкосновение с ней: на рыбалке, иль просто в недрах пейзажа – многое вбирает в себя изрядное наследие Николая Старшинова: вбирает, лучась добротою и теплом, столь непопулярными в наши дни.
Суровый норов стихов Наровчатова
Норов стихов Норовчатова – мужество, он из того поколения, когда сентиментальность считалась грехом, а вспышки и разрывы войны были реальной памятью – тех, кто уцелел.
Городок уездный застревает в снегах – и чтобы прорваться к поэтической известности, надо преодолеть сугробы этого городка:
Застыл в сугробах городок уездный,
И чудится, что он со всех сторон
Холодной, вьюжной, непроглядной бездной
От остального мира отделен.
В жизни холодно, какою бы она ни была; в жизни вьюжно, но страха нельзя показать, мало того – нельзя допустить в душу, ибо съест ее.
Военные стихи даются графикой словес: жестко и четко, как протокол:
«Мессершмитт» над составом пронесся бреющим.
Стоим, смеемся: –
Мол, что нас? – Мол, что нам?! – Ложитесь! – нам закричал Борейша,
Военюрист, сосед по вагону.
Мы выстоим, мы герои, мы победим.
Стихи Наровчатова несут победный запал, иначе – и не стоило писать, ибо если твердость не присуща стихам – чего они стоят…
Но это должна быть твердость алмаза.
Твердость истины – понимаемой тогда так.
Теперь – по-другому.
Может быть, оттого и поблекли стихи?
Слово о Николае Панченко
Детство не допускало иллюзий – такое, какое выпало на долю Николая Панченко…
И была война – самое страшное, что выпало на долю поколения, и вместе – сквозь страх, боль, ежедневную возможность расстаться с жизнью – дающая возможность духовного роста, ибо весь он идет через преодоление:
Я сотни верст войной протопал.
С винтовкой пил.
С винтовкой спал.
Спущу курок – и пуля в штопор,
и кто-то замертво упал.
И самая сердцевина военного кошмара почувствована Панченко с силой, от которой холод продирает читающего до костей:
– Убей его! –
И убиваю,
хожу, подковками звеня.
Я знаю: сердцем убываю.
Нет вовсе сердца у меня.
Но, даже убивая сердца выживших, война – вернее, путь через нее – не убила поэта в человеке, не смогла, не дано ей такой власти.
Сильно строится лестница стихов о любви, сильно, ярко:
Тебя нельзя любить!
Я это понял скоро.
Тебе легко грубить
и глупо возражать.
Тебя держать, как покоренный город:
то в страхе, то подачками
держать!
Сильно строится и лестница одиночества – столь необходимого для алхимического дела поэта:
Живу, как скворец
в скворешне, –
под крышей дощатый ящик
щелястый. И с миром внешним
общаюсь через стоящий
поодаль высокий тополь.
Что ж, общаться с миром можно по-разному, и великая возможность предоставлена поэту: общаться с ним, растворяясь в нем стихами – преодолением смерти…
Александр БАЛТИН