Творцы ядерного века
Одна из последних работ Раисы Васильевны Кузнецовой, известного общественного деятеля, ученого, литератора, посвящена чернобыльской катастрофе – подвигу народа и одного, самого дорогого ей человека – Николая Николаевича Кузнецова.
Еще несколько штрихов к портрету автора. Кузнецова Раиса Васильевна (р. 1944) – жена Н.Н. Кузнецова, историк-архивист, доктор исторических наук; в Курчатовском институте с 1967 г.; директор мемориального Дома-музея академика И.В. Курчатова; ветеран атомной энергетики и промышленности; член Союза писателей России. Автор более трехсот публикаций, в т.ч. 6-томного собрания научных трудов И.В. Курчатова (совм. с др.), 5 книг о Курчатове и его семье, 5 книг об Адмирале Флота Советского Союза Н.Г. Кузнецове. Лауреат Курчатовских премий (5), премии «ТЭФИ», «Александра Невского» и др.
Вступительным словом, посвященным уникальному изданию и подвигу героя, человека редкостных дарований и душевных качеств, открывает книгу академик РАН Е.П. ВЕЛИХОВ.
Эта книга – воспоминания, частички памяти о нашем друге, соратнике Николае Николаевиче Кузнецове – славном представителе Курчатовского института, ставшим его душой и легендой еще при жизни.
В книге много авторов – друзей детства и юности, сотрудников института, многие из которых трудились с ним «локоть в локоть», родственники, знакомые, близкие. Уже из заголовков кратких статей-воспоминаний перед глазами возникает мощная фигура умного, талантливого, доброго, преданного долгу и делу человека, о котором говорят только хорошо. Где бы и над чем бы он ни работал, он делал это с любовью, не требуя похвал и наград. Его скромность поражает. Его не интересовали высокие посты и звания. Он побывал во многих опасных местах и ситуациях, часто выполняя разную, в том числе черновую, но крайне нужную для государства работу. Достаточно вспомнить деятельность Николая Николаевича в Семипалатинске, на Ладоге, с моряками в Северном море, с МЧС. И особенно в Чернобыле.
Его видео и фоторепортажи «с петлею на шее» поражают. Он никогда не трусил, не отступал, не щадил сил и здоровья. Действительно всегда был впереди. Своей героической работой в Чернобыле, которую он вел как оператор, снимая разрушенный 4-й блок реактора ЧАЭС в непосредственной близости изнутри или, зависая над разрушенной шахтой реактора с вертолета, многодневно десятки раз облетая его в такой опасности, Н.Н. Кузнецов предопределял необходимые наиважнейшие решения по ликвидации катастрофы на ЧАЭС, которые принимала Правительственная комиссия. До него в подобных условиях ни один профессионал в мире не делал ничего подобного. Результаты этой его и коллег, его команды разведки оказались чрезвычайно важными и необходимыми объективными свидетельствами происходящего. Они, безусловно, содействовали принятию наиболее верных в то горячее время решений. Сейчас, за исходом времени, яснее и отчетливее видно, как много было сделано им в нашей общей борьбе в Чернобыле.
Николая Николаевича я узнал, когда он работал главным инженером Института атомной энергии им И. В. Курчатова, ныне Национальный исследовательский Центр «Курчатовский институт» (НИЦ «КИ»). Он поддерживал на высоком организационном и техническом уровне инженерное обеспечение и экспериментальную базу ведущего в стране научно-исследовательского ядерного центра, регулярно лично контролируя состояние и работу его уникальных установок. Постоянно занимался совершенствованием и модернизацией всего этого инженерного хозяйства – огромного, сложного и необходимого для научных исследований, которые велись в интересах развития науки и обороны страны.
Николай Николаевич Кузнецов был талантливым инженером и вместе с тем и ученым, и умелым организатором. Это, а также военно-морское образование позволили ему стать уникальным специалистом высокого класса в любом деле, чем бы он ни занимался.
В 1970-е годы он модернизировал уникальное инженерно-опытное производство Института, ряд исследовательских реакторных установок.
Николай Николаевич Кузнецов впервые создал в Институте современную систему визуализации воспроизводимых на стендах и в натурных условиях научно-технических процессов; технологическую и методологическую базу для визуального отображения сложных технических систем и элементов этих систем, таких, как, например, критические сборки перспективных реакторов и т.д., чем внес важный вклад в объективизацию результатов научно-технической деятельности Института.
Он разработал и внедрил в практику постановки и обработки результатов экспериментальных работ по теплофизике активных зон ядерных реакторов, систему компьютеризации и обработки графических изображений, которая использовалась, в частности, для создания оптимальной теплофизической и гидродинамической конфигурации упаковок тепловыделяющих элементов в тепловыделяющих сборках высоконапряженных реакторов.
Николай Николаевич Кузнецов впервые создал в Институте видеостудию научно-технической видеоинформации. Лично выполнил уникальные видеозаписи, создал хроникально-документальные фильмы, сохраняющие свидетельства научно-технической и человеческой истории Института. В служебных целях он также впервые создал в Курчатовском Центре научно-техническую базу для оцифровки видеоматериалов, к использованию которой получали доступ заинтересованные курчатовцы. И еще многое и многое другое, о чем написали в книге его современники.
Николай Николаевич Кузнецов был увлеченным фотографом и видеооператором. Я бы отметил, что в искусстве фотографии и видеосъемки он обладал незаурядным мастерством. Все снимки, включая сделанные им в тяжелейших условиях техногенных катастроф, красноречиво говорят об этом. Любил он работать с институтской молодежью, подшефных курчатовских научных школ и вузовских кафедр. Я это хорошо помню по Москве и Переславлю-Залесскому, куда он не раз приезжал по моей просьбе.
За выдающийся вклад в научно-инженерно-техническое обеспечение Курчатовского института Николай Николаевич был удостоен государственных, ведомственных и общественных наград – орденов, медалей, премий, почетных дипломов, благодарностей и грамот. За беспримерный героизм, мужество и самоотверженность, проявленные при ликвидации последствий атомной аварии на ЧАЭС, он был награжден орденом Мужества, благодарностями, премиями, почетными грамотами правительства СССР и Российской Федерации.
Николай Николаевич Кузнецов – яркая личность нашего времени, – в жизни и истории Курчатовского института.
Мне он часто представляется в образе – «неизвестного героя», «парня в футболке и кепке» из стихотворения Самуила Маршака. Именно таким мы его знали и будем помнить.
Р.В. КУЗНЕЦОВА
Видение сквозь звезды
Исповедальные воспоминания составителя сборника Р.В. Кузнецовой
Скоро минет 15 лет, как Николай Николаевич ушел в новый мир, покинув нашу грешную землю. Мы познакомились в Курчатовском институте, которому он отдал свыше 40 лет своей жизни. Здесь он работал с 1964 по 2005 год, в 1967 году встретил меня, и с тех пор мы не расставались. Он любил институт, жил его интересами, считал своим вторым родным домом.
Предки Николая Николаевича – уроженцы и жители Архангельской, Московской и Калужской губерний. Сам он москвич в четвертом поколении, родился 6 февраля 1940 года в семье Адмирала Флота Советского Союза, в то время Народного комиссара Военно-Морского флота СССР Николая Герасимовича Кузнецова и его жены Веры Николаевны. В семье образцом поведения были честность, скромность, порядочность, и эти непревзойденные ценности родители передали сыну. Все имевшие счастье знать Николая Николаевича на себе испытали эти замечательные качества его несгибаемого, счастливого и благородного характера.
В 1954–1958 годах Николай учился в Ленинградском Нахимовском училище, а после его окончания – в Ленинградском высшем военно-морском инженерном училище имени Ф.Э. Дзержинского. Мечтал продолжить морскую династию отца. Но в тех условиях, когда отца изгнали из Военно-Морского флота, оба понимали: этому не бывать, не дадут. И сын ушел «на гражданку» в звании инженера-лейтенанта. Но любовь и благодарность к своим первым «ВМФ-университетам» сохранил, а все, чему научился, органично и с пользой вошло в его жизнь.
Еще до окончания в 1964 году Московского энергетического института, Николай Николаевич начал работать в Курчатовском институте. Вскоре он проявил себя здесь как незаурядный, яркий (по свидетельствам современников) инженер-исследователь, а также и изобретатель в области автоматики, радиоэлектроники и телемеханики, электронного приборостроения, создания и эксплуатации комплексных телевизионных систем специального назначения для сложных физических экспериментов в научных исследованиях. Разработал ряд уникальных электронно-автоматических установок для сложных физических экспериментов (получивших авторские свидетельства и давших высокий экономический эффект), которые использовались как в институте, так и в экспедициях в разных районах СССР в деятельности таких выдающихся ученых института, как Д.Л. Симоненко, И.К. Кикоин и других, высоко ценивших Николая Николаевича.
***
Из записи в «Личном деле» об Н.Н. Кузнецове конца 1960-х годов: «Имеет свыше 20 научных отчетов по проблемам автоматики, радиотехники и телемеханики, телевизионной диагностики физико-химических процессов, приборостроения… Изобрел ряд уникальных автоматических приборов (спектрометров) для физических экспериментов (авт. из. № 65672 и др.). В 1964–1973 гг. создал (совместно с В.И. Богачевым) в лаборатории ЛТК ОПТК автоматизированную электронную систему для обеспечения исследований на основе Мессбауэровского эффекта и три установки для исследований, проводимых группой С.С. Якимова под руководством академика И.К. Кикоина, в т.ч. в 1969 г. (также с В. И. Богачевым) – модернизированную автоматическую электронную установку для исследований на основе Мессбауэровского эффекта для МИФИ, много лет служившую в процессе преподавания студентам МИФИ. Разработал ряд уникальных автоматических приборов и установок для сложных физических экспериментов».
В 1969 году Кузнецов был назначен к академику И.К. Кикоину заместителем по инженерным и производственным вопросам. За пять лет модернизировал опытное производство сложнейшего научного подразделения. Многие приборы разработал и внедрил лично сам.
***
Параллельно с работой он закончил в 1967 году вечернее отделение Университета международных отношений, в 1974 году был назначен заместителем директора – главным инженером всего Института атомной энергии имени И.В. Курчатова (ИАЭ), которым руководил академик А.П. Александров (С 1975 г. – Президент Академии наук СССР).
Для талантливого и разносторонне образованного Николая Николаевича, казалось, не было в жизни ничего невозможного. Он умел все! За что бы ни брался, все разрешалось у него с толком, чувством и с блеском, доводилось до конца. Во всем на него можно было положиться. <…>
***
Работа Н.Н. в качестве оператора заслуживает памяти особой: он лично осуществил тысячи километров видеохроникальных записей научных экспериментов и событий, происходивших в стране, которыми занимался институт в интересах государства, в т.ч. жертвуя своей жизнью, непосредственно в Чернобыле снимая взорвавшийся реактор, работы по ликвидации аварии и строительству объекта «Укрытие» в июне-сентябре-октябре 1986 года и позже, когда он также немало снимал, сотрудничая с «Центроспасом» – государственным спасательным отрядом, положившим начало нынешнему МЧС. С конца 1980-х и до начала 2000-х годов, (пока позволяло здоровье), выезжал от Курчатовского института на места чрезвычайных происшествий по СССР и по России: в Уфу, Туву, район Тюмени и др. в качестве и руководителя съемочной группы, и оператора. Сделал для МЧС несколько фильмов…
***
В тот день, когда в Чернобыле взорвался реактор, Николаю Николаевичу было только 46 лет… Узнав о взрыве реактора, он почему-то тихо сказал мне: «Надо помочь». Если бы я знала, что его ждет, я бы встала на пороге и не пустила бы. Конечно, он не послушал бы меня, потому что решал всегда сам. Но знаю, что он всегда любил меня, и мне сейчас кажется, что, может быть, какие-то выводы и сделал бы. А что произошло потом, после Чернобыля, незаживающей раной легло на мою душу, до сих пор истекающую болью, потому что виню себя, что он потерял здоровье и жизнь. Тяжко было осознавать свою беспомощность, когда для него наступили тяжелые времена.
Отчетливо помню, как в воскресенье 26 апреля он сказал: «Звонил Легасов, на ЧАЭС авария. Нужно подготовиться, выехать в Чернобыль. В 6-ю больницу везут пострадавших со станции. Я нужен там».
Их было 28 человек, тех, кто пострадал в первые дни аварии на ЧАЭС, кто гасил реактор, сильно облученных, доставленных в 6-ю больницу в Москву. Здесь этих людей тщательно исследовали, здесь они ежедневно погибали от термических и радиационных ожогов. С 27 апреля, весь май и первую половину июня Николай Николаевич и сотрудник его отдела Станислав Алексеевич Смирнов ежедневно вели оперативные съемки пострадавших облученных и умирающих, включая патологоанатомические вскрытия умерших, проводившиеся патологоанатомами и врачами отделения профпатологии.
Снимали, чтобы сохранить их трагический облик для медицинской науки, для истории. В это время в больницу приезжал американский доктор Гейл. Эти съемки – страшное зрелище, требующее крепкого духа и здоровья. Когда в 1998 году Николай Николаевич показал фрагменты бывшему заведующему больницы имени Склифосовского Владиславу Георгиевичу Теряеву, у того «от увиденного волосы на голове дыбом встали». Так еще до отъезда в Чернобыль, уже с 27 апреля, началась Чернобыльская вахта Николая Николаевича Кузнецова по ликвидации последствий этой чудовищной катастрофы…
***
«В июне мы начали работу, – рассказывал Николай Николаевич, – первое впечатление от увиденного невольно заставляло вспомнить «Апокалипсис» Иоанна Богослова. Сначала Кабанов Володя, Костюков Михаил Сергеевич, Слава Смирнов, Костя Чечеров, Володя Шикалов, Валерий Ободзинский и я провели видеофотосъемки с вертолета, потом начали обследовать разрушенный энергоблок изнутри. Темень непроглядная, нависающие глыбы арматуры, радиация. Слава шел впереди, с дозиметром, я – сзади, с камерой. Прибор часто зашкаливало. Не был он рассчитан на такой уровень радиации. Мы обматывали датчик тонкими свинцовыми листами и по их толщине делали приблизительный расчет ее уровня…» <…>
Нет, не простая эта была работа. Героическая это была работа! Отснятые кадры вошли в фильм, который Николай Николаевич делал уже в Москве. Делал день и ночь. 28 и 29 июня он провел за монтажом фильма в аппаратной своей видеостудии в Институте. Уговорить его пообедать дома было невозможно.
Сначала фильм для Политбюро смонтировали на 2,5 часа. Сколько материала надо было выложить на 2,5 часа? Н.И. Рыжков – тогдашний предсовмина, должен был приехать просмотреть результат. Не смог. Прислал заместителя. Тот посмотрел, сказал: «Много, сделайте на 1,5 часа». Сделали на 1,5 часа. Горбачев был в Болгарии, ждали его. Приехал другой представитель от Рыжкова, посмотрел, сказал: «…Много, сделайте на 45 мин». И так дошло до 12-15-17 минут! От 2,5 часов – до 17 минут! Конечно, «начальству виднее…» Вот эти минуты я видела.
***
Помню, когда Николай Николаевич вернулся из Чернобыля в первый раз, позвонил домой, сказал: «Скоро буду. Я уже в Москве. Сейчас в институте на 37-м объекте, где меня отмывают. Ставь самовар». Кажется, была суббота, часов 11, когда он позвонил в дверь. Открыв, я увидела Николая, непохожего на себя: странный загар, черты лица обострились, усталые глаза смотрели тревожно и счастливо. Исхудавший, в незнакомой, не по его размеру одежде табачного цвета, он нежно и с любовью улыбался. «Здравствуй, любимая, это я. Вот я и дома. У меня все очень хорошо». Рассказывал скупо, боялся испугать. Спустя время от Славы я узнала некоторые подробности. «Мы шли буквально в темноте кромешной по страшным развалам IV блока. Я – впереди, держал малогабаритный фонарь и дозиметр. Николай Николаевич – за мной с камерой на плече. Дозиметры обмотали свинцом. Время в месте съемок считали вслух до 60 секунд, дальше надо было убегать. Радиоактивность в некоторых «точках», куда мы наступали, была разная по высоте: для ног, для тела, для головы. В одной точке было 200 рентген или 300, а стоило дозиметр повернуть в сторону на 5 см – там было 1000 рентген. Где пахло озоном – там – 10 000 рентген». «Ходили по счету и время в месте съемок считали по счету до 60-ти секунд… «Раз, два… – считает Николай Николаевич – 60»! Я выскакиваю из поля. Когда Николай Николаевич снимает, считаю я: «Раз, два… 70!», а он не выходит. Кричу благим матом: «Выходи… мать твою!» Если бы не ругался, там бы и остался, как пожарные. Его надо было силой выдергивать… Закрываю глаза и вижу этот «рыжий» лес и мне плохо», – вспоминал Слава.
***
…После катастрофы в Чернобыле он прожил еще девятнадцать очень трудных, но, не смотря на невзгоды, – счастливых лет. «Если бы мы пораньше встретились, мы бы подольше побыли…» – прошептал он мне в последние свои часы пребывания на Земле. Это случилось 6 августа 2005 года, на 39-м году нашей семейной жизни. <…>
Свое повествование Раиса Васильевна сопровождает стихами А.А. Ахматовой
Мне с тобою как горе с горою,
Мне с тобой на свете встречи нет.
Только б ты полночною порою
Через звезды мне прислал привет.
А.А. Ахматова, 1946 г
В. И. ОБОДЗИНСКИЙ, радиоинженер
Талантливый, отважный, ответственный
Авария на Чернобыльской АЭС – событие, повлиявшее на судьбу, здоровье и на жизнь многих известных и уважаемых людей. Среди них – Кузнецов Николай Николаевич, человек талантливый и отважный. В том, что он так рано ушел от нас, виноват и Чернобыль.
Ужасные чернобыльские видеокадры, прострелянные радиацией, снятые Николаем Николаевичем в начальный период катастрофы, демонстрировали дымящиеся «легкие разрушения», по словам центральной прессы, – несущие смерть всему окружающему живому. В те дни не была еще достоверно известна степень облучения людей, занятых ликвидацией последствий аварии, и они получали «на грудь» непомерно большие дозы. При этом «захлебывались» дозиметрические приборы, засвечивалась фотопленка, пересыхало в горле… А люди шли и ликвидировали.
Опасные видеокадры, отснятые им над еще дымящимся реактором разрушенного взрывом IV блока ЧАЭС, впервые демонстрировались перед правительством и в МАГАТЭ. Профессионально спокойный голос Николая Николаевича звучит за отснятыми им кадрами разрушенных внутренних помещений блока, излучающих смертельную опасность. Ценность этих кадров, снятых Николаем Николаевичем, в том, что они были первыми. Еще неизвестна была радиационная обстановка на блоке, все приходилось делать буквально на ощупь, и только «снег», «мурашки» в кадре, мешающие изображению, свидетельствовали о высоком радиационном фоне в помещениях.
При фотосъемке в такой обстановке при последующем проявлении фотопленка оказывалась часто просто засвеченной, и вся полезная информация при этом безвозвратно погибала. В дальнейшем, когда радиационная обстановка на блоке и вокруг него была более-менее обследована, мы учитывали ее и пытались не переоблучать фотопленку, однако большая часть фотоматериалов оказалась завуалирована.
Николай Николаевич же, в основном, работал до проведения радиационной разведки и поэтому «нахватался» неучтенных доз сверх всяких норм, что, безусловно, отрицательно влияло на его здоровье.
После первой поездки в Чернобыль Николай Николаевич показал мне свои первые июньские видеокадры разрушенного и еще дымящегося IV блока ЧАЭС, снятые с вертолета. Он предложил идею использовать часть видеокадров из его видеофильма для создания стереоскопических снимков. Отобрал фрагменты, из которых были смонтированы стереопары. При рассмотрении их в стереоскоп создавалась объемная картинка разрушенного блока с пространственным разрешением, что позволяло получить информацию о глубинных разрушениях блока и при желании иметь количественные характеристики этих разрушений.
В сентябрьской 1986 года в видео- и фотосъемке разрушенного блока с вертолета и изнутри была реализована идея Николая Николаевича о получении стереоскопических кадров на объекте «Укрытие».
Еще до чернобыльских событий Николай Николаевич начинал работу по исследованию и анализу чрезвычайных событий на объектах ядерной энергетики, используя современные телевизионные аппаратурные методы. С этой целью он объездил многие атомные электростанции и объекты Военно-Морского флота. Приобретенный в этих работах опыт Николай Николаевич с успехом использовал в сотрудничестве с С. Шойгу, начавшем в то время деятельность в составе МЧС по ликвидации чрезвычайных ситуаций.
К моменту чернобыльской катастрофы Николай Николаевич уже обладал огромным опытом уникального профессионала и, будучи человеком бесстрашным и ответственным, не задумывался об опасности, ринулся в Чернобыль. И появились видеокадры еще дымящегося IV блока. А к концу июня-месяца уже появился видеофильм, показанный в Кремле и позже – на многих зарубежных телеканалах. Уникальная видеосъемка в «горячих» местах в Чернобыле стоила Николаю Николаевичу сверхнормативных рентген. Смертоносное излучение из разрушенного блока «дышащего» реактора окутывало оператора с видеокамерой, снимавшего его с зависшего над развалом реактора вертолета. Или простреливало его со всех сторон, когда он, ползая по-пластунски в разрушенных нижних помещениях блока, зафиксировал на пленку застывшие следы протечки радиоактивной лавы.
Получивший по причине переоблучения запрет медиков на пребывание в Чернобыле, Николай Николаевич продолжал вести видеосъемку умирающих от облучения сотрудников ЧАЭС в 6-й Клинической больнице, где впоследствии наблюдался как постоянный пациент.
В совершенстве владея компьютерной и видеотехникой, используя современные телевизионные аппаратурные методы, он всегда был полон творческих планов, охотно делился ими и ушел от нас на взлете осуществления своих прекрасных идей…
А.А. БОРОВОЙ, инженер-физик, доктор физ.-мат. наук
Однажды осенью в Чернобыле
Многолетнее пребывание в Чернобыле позволило мне стать свидетелем высокопрофессиональной и самоотверженной работы на объекте «Укрытие» и в Зоне (ЧАЭС. – Р. К.) многих десятков сотрудников Курчатовского института. И хотя встречи с Николаем Николаевичем Кузнецовым не были частыми и продолжительными, но характер и значимость выполненных им задач, мужество, не покидавшее его в самых сложных ситуациях, вызывает особое уважение. Я остановлюсь на нескольких запомнившихся эпизодах. <…>
Осень 1986 года, Чернобыль. Удивительно красивое время года, синее небо, желтые листья. Но если взгляд спускается ниже, то за фруктовыми садами полными созревших яблок, становятся видны дома с закрытыми ставнями или выбитыми окнами, бронетранспортеры и поливальные машины на улицах, люди в темной спецодежде и респираторах.
И постоянно слышится шум тяжелых миксеров, везущих бетон.
В окрестностях атомной станции построены бетонные заводы. Они перемалывают составы с цементом, щебнем, песком. Через каждые две минуты, днем и ночью, неделя за неделей, бетоновозы, мчатся на станцию.
Строится «Саркофаг» – объект «Укрытие».
Огромные радиационные поля не дают возможности строителям работать в нормальном режиме. Для укладки бетона на многих самых ответственных участках, приходится использовать дистанционные методы. Из-за защитных стенок в развалины 4-го блока, как огромные хоботы, тянутся трубы специальных бетонных насосов, по которым подается раствор.
Вечерами, на заседаниях Правительственной комиссии (ПК) строители докладывают о ходе работ и приводят цифры уложенного бетона. Речь идет о многих тысячах кубометров за сутки, невиданных в мире темпах строительства.
На одном из таких заседаний Председатель ПК произносит знакомую фамилию.
«Непонятно куда заливаем бетон, теряем раствор и теряем время», – говорит Председатель. – «Валерий Алексеевич, – (обращается к академику Легасову), – Ваш сотрудник, Кузнецов, делал после аварии съемки с вертолета и съемки внутри блока, надо еще раз внимательно их просмотреть».
Речь идет об одной из важнейших проблем, стоящих перед строителями. Бетонируется одна из двух опор гигантской балки, названной «Мамонтом», которая должна стать опорой кровли «Укрытия». У основания этой опоры «бушуют» радиационные поля – сотни рентген в час. Постоянно наблюдать за укладкой вблизи, управлять ею – практически невозможно. А бетон куда-то утекает, целые эшелоны бетона.
После заседания ПК у нас в штабе Оперативной группы «Курчатовского института» просматриваются пленки.
Надо сказать, что я тогда впервые имел возможность увидеть эти засекреченные материалы, и они произвели на меня огромное впечатление.
Вижу целиком все разрушения, снятые сверху, четвертый блок, выглядевший как сталинградские развалины, разбросанные вокруг части строительных конструкций.
Когда передвигаешься по земле, общую картину аварии представить себе невозможно.
Я смотрю на меняющиеся ракурсы блока и пытаюсь оценить огромную работу, которую уже выполнили и которую еще предстоит выполнить по очистке площадки и строительству «Укрытия».
Потом вертолет снижается, и на экране возникают отдельные фрагменты блока.
И все время не столько понимаю разумом, как буквально кожей чувствую, каким опасным был сам полет, что переживал при этом оператор – Николай Николаевич Кузнецов.
Пропасть внизу, развалины, из которых вырывается огромной мощности излучение, струи радиоактивного дыма, пыли.
Смотрят и пленки, снятые с земли, и пленки, показывающие внутренние помещения разрушенного блока.
Они не менее впечатляющи.
Информация, почерпнутая из фильмов, оказывается очень полезной. Строители тут же садятся, обсуждают увиденное, что-то чертят на листках бумаги, предлагают способы заливки бетона.
Совсем близко к ночи, придя в наш «лабораторный корпус» – помещение бывшей районной больницы, и все еще находясь под впечатлением увиденного, я рассказываю о фильмах своим товарищам. Двое из них были в Чернобыле в начале лета и застали то, как Николай Николаевич со своей командой проводил эти уникальные по своей важности (и по своей опасности) съемки.
Один из них говорит, что я не исключение. Почти все увидевшие отснятый в радиоактивных развалинах материал стали намного лучше (а иногда и совсем по-другому) представлять себе реальное состояние блока, необходимость и сложность дальнейшей работы.
«А представляешь, когда часть кадров демонстрировалась иностранным экспертам на заседании в МАГАТЭ, когда Легасов делал доклад? Ведь это Коля видеоряд ему монтировал. Так, что часть успеха нашей делегации и, немалая часть принадлежит ему».
«Почему же у нас этот материал засекретили?» – спрашиваю я, обращаясь к окружающим.
«Неисповедимы пути начальства» – отвечает кто-то. <…>
Наша первая встреча в Чернобыле произошла уже в сентябре 1986 года.
В штабе оперативной группы Курчатовского института Николай Николаевич появился в светлой и аккуратной спецодежде, чем моментально выделился среди окружающих, одетых либо в мятые серо-зеленые костюмы, либо в черные, только что появившиеся комбинезоны танкистов (почему-то предмет особой гордости их обладателей). Он сразу получил от руководства задание и отбыл на блок. Я успел только поздороваться.
Но через несколько дней по распоряжению руководства оперативной группы мы (Александр Владимирович Перфилов и я) с утра отправились на обследование «Рыжего леса», а Н.Н. должен был подъехать позже и провести там съемки.
Этот лес, расположенный на юго-западе от станции, получил свое название из-за желтого цвета сожженной излучением хвои. На лесной массив обрушился не только залп пылеобразного ядерного топлива, но долетели и небольшие фрагменты разрушенной активной зоны.
Одним из важных вопросов, несколько раз обсуждавшихся при мне на совещании Правительственной комиссии, была дальнейшая судьба «Рыжего леса», – он представлял огромную экологическую опасность. Суждения высказывались диаметрально противоположные:
– ничего пока не делать, подождать;
– немедленно выкорчевать и захоронить всю растительность и верхний слой почвы.
Академик А.П. Александров звонил нам по телефону и настаивал на том, что необходимо как можно скорее выработать собственное мнение Курчатовского института.
И вот мы в «Рыжем лесу». Действительно, желтый, мертвый лес. «Здесь птицы не поют…», даже не летают.
Позднее я слышал от биологов разные объяснения такого поведения пернатых. Говорили, например, о том, что высокие поля излучений сопровождаются запахом озона. Животные и птицы опасаются непривычного запаха и избегают таких мест.
Одетые в пластиковые костюмы, с масками на лице, идем по лесу. Все время сверяемся с ориентирами и записываем в специально разработанные таблицы показания дозиметра. Кроме того, периодически отбираем пробы древесины и почвы.
Радиационные поля, по чернобыльским меркам того времени, не особенно большие – несколько рентген в час и почти не меняются по ходу движения. Привыкнув к их монотонному поведению, мы, заметив впереди подозрительный камушек, вокруг которого почернела трава и земля, в том же темпе направляемся к нему и тут слышим крик Н.Н.:
– Стойте, быстро отойдите назад!
Оказалось, он уже приехал и снимает, идя за нами, общие виды леса и отдельные деревья.
И тут мы получаем короткий, но очень полезный для нашего здоровья урок.
– Привыкли к медленно меняющейся дозе? К равномерному загрязнению? А ведь от небольшого куска топлива она меняется с расстоянием очень быстро. Вот смотрите.
Николай Николаевич отбирает у меня дозиметр и, максимально удлинив клюшку и максимально вытянув свою длинную руку, протягивает датчик к камушку. Показания переползают с одной шкалы на другую и останавливаются уже на значении в десятки рентген.
– Что же за доза прямо над «камушком»? Сотни рентген в час, тысячи? Постоишь там минуту, а потом тебя с 25 рентгенами откомандируют в Москву.
На обратном пути Н.Н. рассказывает много интересного.
Конечно, мы были далеко не первыми исследователями «Рыжего леса». Уже через короткое время после аварии военное начальство доложило Правительственной комиссии, что по их измерениям полное количество находящейся в нем активности составляет более миллиона Кюри. С учетом того, что к этому моменту большинство короткоживущих радионуклидов уже распалась, это представлялось поистине гигантской, страшной цифрой. Тут же все взоры обратились к курчатовцам. И вот за один день и за одну совершенно бессонную ночь, взяв результаты измерений, и на руках сделав огромные по объему расчеты (вычислительная техника в Москве неожиданно вышла из строя), Рафаэль Арутюнян и Леонид Большов доказали, что оценки эти завышены в 100 раз и речь идет о десятке тысяч Кюри.
– На какое-то время все успокоились – говорит Н.Н., – Поэтому, когда сейчас возникли новые споры о судьбе леса, взоры ПК снова обратились к курчатовцам и нас послали для детального обследования и съемок.
Потом разговор возвращается к нашей ошибке с «камушком».
Н.Н. рассказывает, как, работая на блоке, он постоянно сталкивался с опасным возрастанием поля излучения от отдельных фрагментов разрушенной активной зоны, которые мало чем отличались от обычного строительного мусора внутри разрушенного блока:
– Буквально два шага и вдруг мощность дозы возрастает на порядок, дозиметр зашкаливает и у меня, на экране ТВ камеры начинает «мести метель». Военнослужащие от этого могли сильно переоблучаться. Пройдет дозиметрист, разметит наиболее безопасный путь, а потом по его разметке посылают солдат. А они, вместо того, чтобы точно следовать по этой дороге начинают от нее отклоняться, считая, что шаг-другой ничего не значат. А ведь у многих индивидуальных дозиметров не было. Как потом проверить, сколько такой инициативный ликвидатор получил рентген?
Он рассказывает, как по этому поводу объяснялся с военным начальством, вместе с руководителем Оперативной группы Курчатовского института («КИ») ходил в Правительственную комиссию. А я смотрю на его лицо, открытое, без маски и вижу, что Н.Н. страшно устал и, наверное, болен.
На следующий день застаю конец его нелегкого разговора с руководителем Оперативной группы. Тот настаивает на немедленном откомандировании Кузнецова в Москву и его возможном обследовании в 6-й больнице, а Н.Н. буквально умоляет еще день поработать на блоке.
Оба апеллируют к руководству Института и в результате Н. Н. заставляют уехать…
