К годовщине со дня рождения великого русского писателя
1
Соприкоснувшись с «гоголином», сложно остаться другим; первого апреля во времена Гоголя вряд ли ассоциировалось с днем смеха; так же, как Гоголь, окажись он в наших временах, проассоциировал бы жизнь со справедливой едва ли…
Чичиков пересел из брички… марку машины назовите сами: великолепный шармер, разработавший ловкую аферу, осуществил ее, наконец-то, заработав уйму денег, как и мечтал.
Ад будет повсеместен: русский ад, планировавшийся первым томом «Мертвых душ», продолжается разнообразно; русский рай, вылившийся в «Выбранные места из переписки с друзьями», не вызрел… Религиозность Гоголя – вибрирующая, призывная, он так хотел идти монашеской стезей, не мысля другой, приводящей к цели религиозности. Если у нее есть цель…
Есть ли подобная у Хлестакова, не способного сосредоточиться ни на чем: даже ворон бы не посчитал, коли б вознамерился, бросил бы… Фитюлька, носимая ветром случайности: хлопается о монументальный живот Городничего, однако не расшибешь – фитюлька-то – от веков – сколько таких Хлестаковых вокруг. В смутные времена могут преуспевать, выбиваться в начальники, коловращаясь в верхах, набирать вес, чуть ли меняясь местами с Городничим. …Страшный старик, выйдя из «Портрета», докажет, что золото губит талант. А его отсутствие? В мире, где гонорары не платят, можно ли выжить писателю? Старик, потерявший увесистый сверток червонцев, не ответит…
Гоголь в Италии… Солнце ее – волшебно: словно плавит небо и, природно-алхимически совмещенное, изливается в души, преобразуя их. Песня уличная слышна. Гроздья винограда туго переливаются на солнце. Зачем еще литература? В траттории Гоголь с аппетитом поедает гору макарон, засыпанных тертым сыром. Гоголь, придумавший гугль: а то кто же? Могучий Тарас, не боящийся смерти, убежденно-знающий – есть вещи пострашнее ее, не говоря про боль, – она-то совсем привычна; Тарас, верящий, что не православных можно убивать, – не ведает заповедей…
Бричка… Ах, да, Чичиков же пересел в лимузин. Собакевич? Он теперь директор банка: и банк не покачнется, стоит – не шелохнется, что ему онтологический ветер, вечно продувающий реальность… Ноздрев? Играет, как ему положено, брешет, в журналисты подался, может быть? Кто сегодня будет сострадать Акакию Акакиевичу, не говоря уже о том, что поможет?.. Зачем вы меня обижаете?! – вибрирует безответно, и сыплют опять ему бумажки на голову: «снег пошел».
Много Акакиев, всегда много, и не меняет литература людей, сколько бы сострадания ни вливала в души русские. Не оттого ли Гоголь хотел, двинувшись по церковной стезе, идти в монастырь? Роскошь его языка: хлестко-своеобычного, словцо к словцу, множественность колорита. Воздух летний течет, пронизанный солнцем. Скрипы зимы разносятся синевато. Днепр течет – вечной своей глубокой, тотальной неподвижностью… Современность, отразившаяся в Гоголе. Гоголь, ускользнувший от скверны в запредельную чистоту, жаль, формулу «гоголина» не вывести, и тайну, глобальную тайну Гоголя, – не расшифровать.
2
Разные реки, разным наполненные, вечно текущие; сила воды, некогда давшая реальность и силу жизни, превращается в энергию информационного потока, смывающего всех, вбирающего все…
Чудно мерцают «Вечера на хуторе близ Диканьки»: вспыхивают звезды фантазий, и даже нечисть одомашнена, как будто, хотя и страшна – в той мере, в которой всякий способен соприкасаться с темными сторонами своей души…
Чуден Днепр, как известно – при летней ли ночи, при свете ли дня, когда повороты его на солнце вспыхивают литою церковной парчою…
Гугл-Гоголь…
Сила ощущения: Гоголь, запускающий птицу фантазии: великолепие полета оной, прерываемое необходимостью добычи: то есть выклевать, выбирать из реки необходимое: информацию…
Из бесконечно текущих рек информационного потока необходимо выбрать главное – то, из чего получится сложить образный строй грядущей книги…
Метафизические толчки или подсказка рождает поэму?
Реченное Пушкиным было как будто просто: ну, перепутали с важным чиновником фитюльку, ну, придумал некто скупать души, дабы заработать капиталец…
Посеянное в душу Гоголя дало немыслимые всходы: даже люди, прочитавшие за жизнь 10–15 книг, будут относиться к «Мертвым душам» с теплом…
Гугль даст бессчетно ссылок, и, лукавая улыбка Николая Васильевича свидетельствует о знании грядущего: поисковой системы, которая уравняет живых и вдвинутых в реальность на правах живых фантастических людей – давно ставших участниками нашей яви…
На кого больше похож ваш сосед – на Манилова, или на Собакевича? А вы сами?
Ведь в каждом сокрыт огромный спектр метафизических цветов: от остро негативной, пергаментной скукоженности Плюшкина до неистового завирального размаха Ноздрева…
Только Муразовы не встречаются: потому и не состоялась вторая часть, не вышло, не выписалось Чистилище; а рай, легший суммою рассуждений-ощущений в «Выбранные места из переписки с друзьями», оказался столь же мистическим, что и у Данте, поэма которого бралась за образец.
…В римском трактире некто подсказывает Чичикову идею: как разбогатеть; и кьянти мерцает в стаканах, и бродячие музыканты поют на улице: так начинается булгаковская инсценировка «Мертвых душ», хотя и утверждал мастер, что инсценировка сия невозможна.
Все возможно, если дело иметь с Гоголем…
Будьте осторожны с таинственными портретами: они имеют тенденцию ночью оживать. Будьте с ними так же осторожны, как с деньгами, имеющими свойство затягивать, выхолащивая душу.
Портреты современности перекликаются с образами Гоголя: только Чичиков в наши времена не воспринимается подлецом. Ну хочет человек разбогатеть, так в современности покруче аферы заворачивают, не считаясь ни с кем, только бы себе, только бы свое…
К тому же Чичиков – щеголь, чичик, шармер, и приятной округлости…
Иное Петух: Петр Петрович – единственный, пожалуй, персонаж из того, что сохранилось от второй части, кто полноценно не уступает галерее первой: какова метафизика еды! Даже не еды – а обжорства: упоенного, раблезианского, фантасмагорического…
Феноменальный Иван Андреевич Крылов был бы счастлив заехать в имение Петра Петровича: неизвестно, стал бы читать тому басни, но должное обеду из бессчетного количества блюд отдал бы…
Гугль мерцает; Гоголь, как будто подаривший ему название, улыбается…
Впрочем, во дворике дома, где завершилась земная линия классика, памятник скорбен, что вполне подходит Гоголю периода «Выбранных мест…».
…Скорбь сочится: тяжелая, неизбывно, вечно, ведь известно, как грустно жить на свете, будь вы господами, или не очень, пользуйся гуглем, или нет; ведь известно, что сколь бы мощно ни мчалась тройка, цель все так же далека, и сформулировать ее – глобальную – трудно, не говоря уже о том, чтобы прийти к ней.
Остается лукавая улыбка великолепного, таинственного Гоголя, щедро поделившегося с грядущим: в том числе и фамилией, заблиставшей в названии не представимой тогда поисковой системы.
3
…Какие кошмары томили его, раздирая душу, жаждущую православия, духовной стези, византийского меда?
…Смерть все время рядом: в книгах Гоголя она часто обретает… даже и комический излом: так, умерший прокурор словно и умер для того, чтобы точно обнаружилось, что у него была душа, – правда, по скромности своей он никогда ее не показывал.
Пульхерия Ивановна четко говорит о своей смерти, словно увидела ее рядом, знала точно срок, и об одном сожалела: как же оставить дитя свое большое – вечно кушающего Афанасия Ивановича…
Они – эта пара, согретая таким примитивным вариантом любви – вовсе не объект сатиры: домашнее тепло, домовитость, исходящие от них, свидетельствуют просто о жизни: какая уж есть…
Сатира двух помещиков, поссорившихся из-за гусака, оборачивается сожалеющей интонацией: основное чувство, которое приходится постоянно испытывать на этом свете, декларируется даже и устало.
…Лучше Италия, Аннунциата, роскошь изломистых улиц, каменные города, небо, выкипающее в золоте солнца. Вино, которое для Италии естественнее воды. Бесконечные макароны с многообразием наполнителей. Лучше Италия, но умирать придется в России…
Монументально и вместе с тем дрожа избытком тела, как студень, или желе, выкатывается на сцену городничий: каких пройдох проводил!
И на другом полюсе, приближаясь, вибрирует фитюлька – Хлестаков, принятый за важную персону, морок какой-то нашел.
Самородные фразы Гоголя!
Хлесткий, кипящий, предельно выразительный, манкирующий правилами грамотности (очень часто) язык. Узнающийся с нескольких строк, с пары абзацев.
Вы знаете, если неоднократно перечитывать «Мертвые души», они своеобразно теряют свою мертвенность…
Подлец ли Чичиков? Уж не говоря, что в наше время был бы героем. Он ведь просто хочет жить в достатке, разбогатеть, куда уж более человеческое желание…
Что плохого в Собакевиче? Крепкий такой хозяин. На медведя похож: все ради питания.
Плюшкин? Но он просто болен.
Коробочка? Банально глупа, мало ли таких…
Что в тугой этой людской грозди плохого?
Тем не менее – они мертвые, они суммарно – ад, ибо стремления высшие, присутствие в сознание отблесков синеватой небесной вертикали – отсутствуют напрочь.
Поэтому – мертвые.
…А какой живой, уютный такой, пухленький Иван Шпонька…
И как дивно хрустит снег вечерами на хуторе близ Диканьки – особенно под Рождество, да и черт не такой уж страшный. Гоголю являвшийся страшен был – Мережковский многое выводил из таких прорывов сознания.
Гигант Гоголь производит человеческую козявку Акакия Акакиевича: именно для того и производит, чтобы увеличить меру сострадания в мире, Гоголь ведь верил, что книгами можно изменить мир.
Потом изверился.
Хотел идти по монашеской стезе, но его не пустили. Поэтому пришлось (пока Нос продолжает, дурача умных и глупых, разгуливать по миру) идти сразу по стезе небесной…
Александр БАЛТИН
На фото: Н.В. Гоголь в Васильевке. Худ. В.А. Волков, 1902 г. Из открытых источников
