Солнце русской поэзии
Казалось бы, творчество и биография Пушкина исследованы досконально. Однако и в XXI веке появляются оригинальные суждения и трактовки, взгляды на Пушкина с каких-нибудь неожиданных точек зрения. Вероятно, чем сложнее и глубже личность, тем богаче её наследие, измеряемое не столько объёмами творчества, сколько тайнами невысказанного. Тем более не всякий деятель мировой культуры оставил о себе столько загадок и покинул мир так громко, как Пушкин. И неспроста последний год его жизни стал отдельной темой исследований, неиссякаемым источником умозаключений и догадок, предположений и находок.
И по сей день некоторые пушкиноведы утверждают, что нельзя со всей определённостью ответить на вопросы, кто именно был автором оскорбительного для Пушкина письма и был ли Пушкин убит одним из тех, кто нанёс ему оскорбление. Вроде бы всё это давно известно, и виновники гибели поэта названы. Но, анализируя доступные материалы и абстрагируясь от общепринятой точки зрения, исследователи видят много нестыковок, отчего и высказывают сомнения по поводу устоявшихся суждений. И вслед за П. Вяземским заявляют, что история эта окутана многими тайнами.
Например, интересную версию уже в 2000-е гг. предложили, независимо друг от друга, писатель Анатолий Королёв, критик Владимир Козаровецкий, академик Николай Петраков. Исследователи довольно убедительно доказывают, что рассылка рокового письма отвечала интересам только самого Пушкина и, по всей видимости, именно Пушкин устроил эту провокацию, приняв таким образом негласный вызов своих врагов. Версия эта интересна ещё и тем, что выглядит гораздо более убедительно, чем версия каноническая. В самом деле, зачем, например, Геккерну или Дантесу, прибывшим в Россию ради карьеры, устраивать скандал, который неизбежно привёл бы к их выдворению из страны. Что, кстати, и подтверждается стараниями Геккерна заминать конфликты, имевшие место до роковой дуэли. У Дантеса не было репутации донжуана или балбеса, готового рискнуть или пожертвовать всем ради мимолётной интрижки с замужней дамой. Словом, образы этих людей, обстоятельства их жизни, общеизвестные при этом нехитрые устремления никак не соотносятся с поступками. Как не соотносится ревность Пушкина с его ласковой журьбой в письмах к жене. Создаётся впечатление, что Наталья Николаевна сама по себе, а Александр Сергеевич – сам по себе. Кроме того, не очень понятно, почему Пушкин настоял на дуэли именно в начале 1837 года, а ранее либо вовсе не реагировал на ухаживания за своей женой, либо соглашался на мировую.
Конечно, в пушкиноведении существуют объяснения на каждый чих поэта. Но в том-то всё и дело, что официально признанные объяснения не всегда выглядят убедительно. Поэтому и появляются новые версии и новые толкования. Например, как можно объяснить упоминание в тексте диплома рогоносца имени Д.Л. Нарышкина? «Полные Кавалеры, Командоры и рыцари светлейшего Ордена всех Рогоносцев, собравшись в Великом Капитуле, под председательством достопочтенного Великого Магистра Ордена, Его Превосходительства Д.Л. Нарышкина, единодушно избрали г-на Александра Пушкина коадъютором (заместителем) Великого Магистра Ордена всех Рогоносцев и историографом Ордена. Непременный секретарь граф И. Борх». И почему Пушкин «избран» его заместителем? Обер-егермейстер Нарышкин памятен тем, что супруга его, Мария Антоновна, была многолетней любовницей государя Александра I и даже имела общих с императором детей. И то, что Пушкин назван в письме заместителем Нарышкина, явно указывает на схожесть их положений. Но поскольку к охоте Пушкин не имел ни малейшего касательства, то остаётся одно – близость Натальи Николаевны с императором Николаем Павловичем. Причём именно при жизни поэта, а не после его гибели, как утверждал Г. Чулков. Осмелились бы Геккерн или Дантес шутить подобным образом с императором, от которого, помимо всего прочего, зависели? Едва ли. К тому же как-то очень сомнительно, что иностранцы так хорошо были осведомлены в тонкостях истории государства Российского. В тонкостях, о которых и многие россияне успели позабыть. Но дело тут не просто в желании заглянуть в альков. Речь о том, кто стал настоящим виновником гибели Пушкина.
У каждой эпохи своя мораль и свои нравы, свои представления о плохом и хорошем. Поэтому нет ничего бессмысленнее, чем костерить предков за жестокость или распущенность. И не только потому, что прошлого не вернуть. Но и потому, что требовать от людей XIX века исповедования взглядов века XXI – в высшей степени странно. Мы просто во многом разные люди, и разницу эту невозможно сгладить. Сегодня, например, фаворитизм XIX века может показаться чем-то постыдным. А во времена Пушкина к этому относились совершенно иначе. Великосветские мужья гордились, если жёны удостаивались высочайшего внимания и венценосной благосклонности. Немногие стали бы убиваться, узнав о связи своей жены с императором. Более того, никому не пришло бы в голову смеяться над мужем государевой фаворитки. Разумеется, если этот муж не сходит с ума от ревности и не ставит себя в глупое положение. Представления современного человека о благородстве былых времён имеют, разумеется, под собой все основания. Стоит лишь учитывать, что зачастую благородство это обладало несколько иными, отличными от кажущихся нам идеальными очертаний.
Но всё вышесказанное можно, конечно же, отнести к обществу в целом. Или же, другими словами, это усреднённая картина. Господствующая мораль, какой бы она ни была, господствует обычно над усреднённым человеком и не всегда способна подчинить себе личность выдающуюся. Особенно если мораль эта суетная и преходящая. Таким человеком был, несомненно, и Пушкин, меньше всего на свете стремившийся подчиняться придворным правилам и нравам.
Многие исследователи отмечали то обстоятельство, что камер-юнкер Пушкин упорно делал вид, будто не знаком с дворцовым этикетом, являясь на балы одетым не по форме и вынужденным уезжать под предлогом необходимости переодеться. Сложно уверенно сказать, было ли камер-юнкерство Пушкина каким-то нарочитым зловредным жестом, призванным унизить поэта. Пушкин долгое время не радел о службе и чинах и получил тот чин, что был положен ему по закону. Формально винить в этом, кроме самого Пушкина, не особо интересовавшегося должностями, некого. В январе 1834 года Пушкина пожаловали в камер-юнкеры. В соответствии с Табелью о рангах служащие не могли перескакивать через чины и классы. В Одессе Пушкин был отставлен от службы в чине коллежского секретаря. Этот чин относился к десятому классу, поэтому поступить вновь на службу поэт мог теперь в девятом классе в чине титулярного советника на гражданской службе или в чине камер-юнкера на службе при царском дворе. Формально царь был прав – Пушкин мог претендовать только на чин девятого класса. Но фактически Пушкин оказался в смешном и обидном положении. Отказать царю, заявить, что должность, выбранная императором, его не устраивает, он не мог. Но и принять безропотно эту «милость» он тоже не мог без ущерба для своего достоинства. В итоге он пропускал церемонии во дворце, отказывался шить себе мундир, чем вызывал серьёзное недовольство императора.
Есть разные точки зрения на отношения поэта и царя. В соответствии с одной, эти отношения были едва ли не семейными. Другая точка зрения, напротив, свидетельствует в пользу взаимной неприязни. Об этом говорят как нежелание Пушкина появляться на балах и видеть ухаживания государя за Натальей Николаевной, так и колкие замечания Николая Павловича, которые Наталья Николаевна исправно передавала мужу, что, естественно, только удобряло раздражение Пушкина.
Есть факты, которые могут быть истолкованы двояко. Например, чтение полицией и государем пушкинских писем жене. Обстоятельство даже и для того времени из ряда вон выходящее и вызывавшее гнев и досаду поэта. Чтение семейной переписки принято объяснять политической слежкой за опальным Пушкиным. Но не исключено, что дело совсем в другом. Точно так же двояко может быть истолкована оплата Николаем Павловичем посмертных долгов Пушкина. Что это – благородство, что-то вроде чувства вины или особое отношение к женщине, унаследовавшей огромный долг? Есть ещё и письмо Николая Павловича к сестре Марии Павловне, в котором император отозвался о смерти Пушкина как о событии малоинтересном, обвинил во всём самого поэта, а Дантеса, напротив, оправдал.
Другое обстоятельство подобного же рода – прошение Пушкина об отставке, которое царь неумолимо отклонил. Это принято объяснять возмущением государя неблагодарностью поэта. Но такое объяснение выглядит неубедительно хотя бы потому, что неблагодарность вполне могла бы вызвать противоположную реакцию, то есть очередную ссылку, изгнание, отвержение. С чего Николаю Павловичу так держаться за Пушкина, от которого одни хлопоты и неприятности? Сложно представить, что Николай Павлович держал Пушкина при себе, имея в виду, что это русский гений, солнце русской поэзии, наше всё или что-нибудь ещё в этом роде. Тем более что Пушкин и так полжизни провёл в ссылке, где, к слову, и создал значительную часть своего наследия. Но если учесть, что, по слову самого поэта, царь «как офицеришка ухаживает за его женою; нарочно по утрам по нескольку раз проезжает мимо её окон, а ввечеру, на балах, спрашивает, отчего у неё всегда шторы опущены», то многое видится иначе. Из писем Пушкина явствует, что он был удручён отказом и даже напуган реакцией на своё прошение. А ещё – что он отлично понимает истинную причину этого отказа и видит горячее желание своей супруги оставаться в Петербурге, а равно и совершенное её довольство сложившимся положением.
Что же обрёл к этому времени сам Пушкин? Известный с младых ногтей как вольнодумец, привыкший, несмотря на ссылки, к жизни вольготной, не скованной великосветскими приличиями, он вдруг оказался в камер-юнкерском мундире, как в кандалах. «Ты смеялся надо мной? – словно говорила ему власть. – Ну так теперь мой черёд смеяться. Надевай смешной, не по летам мундир, получи жалованье, дозволение работать в архивах и не высовывайся. Да! И не забудь жену привезти». Можно сказать, что царь согнал с поэта спесь, поставив его в смешное положение. Пушкин оказался в цугцванге – что бы он отныне ни сделал, всё оборачивалось против него. Мечты о счастливой семейной жизни и возможности свободно творить рухнули. Какие уж тут «независимость и самоуважение», так ценимые Пушкиным! Он поверил было царю, вызвавшемуся быть его личным цензором. Но и тут оказался обманут – ведь не царь запрещал печатать его сочинения. Словом, в один прекрасный день он обнаружил, что опутан со всех сторон и что единственный возможный для него выход – стать как все, ничем не выделяться, ни на что не претендовать, быть покорным и удобным. Прибавим к этому неподъёмные долги и несоизмеримое с долгами жалованье. Ещё одни кандалы, удерживавшие от каких бы то ни было решительных шагов. Так что ипотека, по сути своей, совсем не новое изобретение.
Пушкин оказался загнан в угол, унижен и подавлен. Выросшая слава и огромный авторитет в русском обществе нисколько не облегчали его положения. Для одних он был светочем, а для других – посмешищем, невесть что о себе вообразившим. Осаженный царём, поставленный на место, он вызывает насмешки света. Всем памятно, каким дерзким он был вчера. И вот какое теперь положение он вынужденно занимает. Сам Пушкин отлично всё понимал. Он не мог писать открытым текстом о царе и жене, но в письмах его немало намёков на ситуацию, с которой он не готов мириться. Это М. Воронцову он мог сообщить в отчёте: «Саранча летела, летела – и села. Сидела, сидела, всё съела. И вновь улетела…» С царём так не выйдет. На дуэль царя тоже не вызовешь. Всё, что оставалось Пушкину, – помалкивать, мучиться стыдом и ревностью да шутить с женой. Ситуация не такова, чтобы делиться ею с друзьями или сводить с обидчиком счёты. Оставалось терпеть. Замечать насмешливые взгляды – и терпеть. Слушать колкости – и терпеть. Видеть, как великосветские Москва и Петербург сплетничают о нём, потешаются над его положением – и терпеть. Ещё недавно он рвался в столицу, мечтал стать придворным историографом и затмить Карамзина. Теперь же уверен, что деревня стала бы для него спасением. Но уехать в деревню, увы, не получается.
Из положения, в котором он оказался, мог быть только радикальный выход. Но Пушкин – не тот человек, чтобы пустить себе пулю в лоб. Но и не тот, чтобы мириться с обстоятельствами и признать себя проигравшим. Нужен был скандал, чтобы заставить своих противников отступиться. В письме Геккерну он буквально так и пишет: «Я вынужден обратиться к вам, чтобы просить вас положить конец всем этим проискам, если вы хотите избежать нового скандала, перед которым, конечно, я не остановлюсь». А ещё Пушкин считал необходимым личное объяснение с царём. Именно с учётом этого исследователи предположили, что письмо, спровоцировавшее дуэль со смертельным исходом, Пушкин написал себе сам. Стоит признать, версия эта выглядит довольно убедительно.
Во-первых, письмо было разослано друзьям Пушкина, причём с таким точным указанием адресов, что не остаётся сомнений: человек, рассылавший письмо, отлично знал своих адресатов и условия их жизни. Сам Пушкин охарактеризовал анонима как иностранца и дипломата, намекая на Геккерна. Но если признать, что цель письма заключалась в том, чтобы унизить, оскорбить, выставить на смех, ославить, то зачем рассылать его друзьям оскорбляемого? Не лучше ли отправить врагам, положившись на их прыть в подобных вопросах? Что касается расчёта Пушкина, то он вполне понятен: партия сочувствующих получает раньше всех объяснения последующим событиям.
Во-вторых, повторимся, упомянутый в письме Нарышкин хоть и был известен в России связью своей жены с императором Александром I, но вряд ли оставил такой уж неизгладимый след в памяти соотечественников. Да и вряд ли какой бы то ни было иностранец, пусть даже и дипломат, не говоря уже о кавалергарде, так хорошо разбирался в придворных российских интрижках полуторадесятилетней давности.
В-третьих, в последующем затем письме Геккерну Пушкин писал: «Случай, который во всякую другую минуту был бы мне крайне неприятен, пришёлся весьма кстати, чтобы мне разделаться: я получил анонимные письма». То есть анонимные письма стали не причиной дуэли, а поводом к ней.
В-четвёртых, последовавшее за анонимной рассылкой так и не отправленное письмо к Бенкендорфу вопиет о том, что Пушкин знает об анонимках больше, чем мог бы знать, если бы послание было писано кем-то со стороны. Последняя фраза в обращении к Бенкендорфу и вовсе замечательная: «Не могу и не хочу представлять доказательства того, что утверждаю». Имеются в виду Дантес и Геккерн.
Откуда же взялся Жорж Дантес и почему именно он стал противником Пушкина? Из-за ревности, из-за нетипичной для великосветского круга реакции Пушкина по поводу взаимоотношений его супруги и государя, из-за разраставшегося скандала возникла идея отвести внимание от Николая Павловича на другого человека. Дантес был не случайной фигурой, не просто одним из кавалергардов, а молодым человеком, близким к семейству министра иностранных дел Нессельроде и любимцем императрицы. Через семейство Нессельроде он и оказался втянутым в интригу с Пушкиным. Можно предположить, что Дантес по собственной воле не собирался ставить свою карьеру, а тем более жизнь, под удар не пойми чего ради. И уж меньше всего намеревался соперничать с царём. О том, что Дантес был, по всей видимости, мнимым ухажёром Натальи Пушкиной, есть свидетельства современников, отмечавших, что проявления его чувств к Наталье Николаевне казались смешными и что не особенно-то он и приударял за ней.
Пушкин, как человек умный и проницательный, не мог ни понять, ни разгадать этой игры. И неспроста он искал в это время всё равно какой дуэли, рассчитывая, очевидно, быть высланным из Петербурга, цепляясь ко всем подряд и приводя в ужас знакомых и незнакомых. Вскоре он оставил эти попытки. А после истории с подстроенным И. Полетикой свиданием Натальи Николаевны и Дантеса Пушкин перешёл к «плану Б». К слову, весьма сомнительно, что в доме сводницы Идалии Полетики Наталья Николаевна виделась с Дантесом, а не с императором.
Ни Дантес, ни кто-либо другой из участников этой интриги не допускал, что Пушкин станет защищаться, причём таким необычным и активным образом; что примет игру, что интрига, затеянная государем, обернётся грандиозным скандалом, «репутационными потерями» и трагедией для русской культуры. В этом плане фигура Николая Павловича весьма знаменательная – его стараниями Россия лишилась Пушкина и чуть было не лишилась Достоевского.
Вряд ли Пушкин мечтал был убитым Дантесом. Но он прекрасно понимал, что дуэль, чем бы она ни окончилась, поставит крест на блестящей карьере Дантеса и Геккерна в России. А в случае, если сам Пушкин останется жив, его непременно вышлют подальше от Петербурга. Кроме вызова на дуэль в конце 1836 г., Пушкиным были предприняты несколько других шагов, имеющих целью встречу и объяснение с императором. Дантеса тем временем спешно просватали и женили на сестре Натальи Николаевны Екатерине; от дуэли пришлось отказаться, и планы Пушкина было расстроились. Зато начались новые нападки на него. Так, вопреки этикету и приличиям, Пушкин не был приглашён на бал, куда пригласили его жену. Всё это вкупе с женитьбой Дантеса снова ставило его в смешное положение. Участникам интриги, видевшим, что поэт настроен решительно, стоило бы остановиться. Но нравы того времени и положение участников игры не позволили им вести себя благоразумно. Интрига вышла на новый виток. И когда в январе 1837 г. состоялась ещё одна встреча Пушкина с императором, Пушкин так прямо и объявил самодержцу, что подозревал его в ухаживаниях за своей женой. Это было 25 января. 26 января Пушкин направил Геккерну оскорбительное письмо, в котором сравнивал его с бесстыжей старухой, а Дантеса назвал сифилитиком. В тот же день он получил вызов от Дантеса. 27 января состоялась дуэль. 29 января Пушкин умер. Случайно ли выстроились в ряд все эти события: дерзкое обвинение царя – письмо Геккерну и ожидание вызова – вызов – дуэль? Скорее, это действительно похоже на продуманный план, частью которого был и диплом рогоносца.
Обмануть Пушкина не получилось, терпеть обман он не собирался, смиряться перед унижениями не хотел. Намерения молчать и безропотно сносить издевательства он тоже не имел. Но утверждать, будто Пушкин оказался в положении жертвы, что, по сути, утверждают пушкинисты, тоже неверно. Человек он был очень непростой и во многом, что происходило с ним, виноват бывал сам. Но и другую сторону нельзя назвать шайкой разбойников – люди вели обычный для себя образ жизни, любили, ненавидели, ошибались, обижались сами и обижали в ответ других. Ничего нового и необычного. Другое дело, на чьей стороне окажутся симпатии наблюдателей. Иначе говоря, за кого мы будем болеть во всей этой невесёлой истории. И совершенно очевидно, что большинство держало и будет держать сторону Пушкина.
Нет, весь я не умру – душа в заветной лире
Мой прах переживет и тленья убежит –
И славен буду я, доколь в подлунном мире
Жив будет хоть один пиит.
Светлана ЗАМЛЕЛОВА
