25 июля – День рождения В.М. Шукшина. Ему исполнилось бы 97 лет. Через три года наступит юбилей. Прожил он сорок пять лет, а после его смерти прошло уже более полувека. Помнят ли о нем, читают ли его книги? Кто-то скажет сразу: и помнят, и читают. А в доказательство назовут книги и статьи о Шукшине, среди которых выделяются работы В. Коробова (2018) и А. Варламова (2015), новые постановки спектаклей в разных городах страны, Полное собрание сочинений, изданное в Барнауле, открытие памятника В.М. Шукшину, Г.Ф. Шпаликову и А.А. Тарковскому во ВГИКе, памятной доски в Калуге, ежегодные многотысячные собрания почитателей возле горы Пикет. Но есть и другие мнения в отношении творчества писателя, например: «…Шукшин затерялся в толпе «малых гениев», где-то между Глебом Успенским и Михаилом Зощенко…»
О Шукшине я буду говорить как о человеке, оставившем для читателей и зрителей свое, очень глубокое понимание народной жизни, и как о человеке, который сам по себе может представлять русскую жизнь. Такое двуединое понимание человека и его трудов, наверное, непривычно для читателя, но мне оно представляется наиболее точным для толкования феномена Шукшина.
Готов сразу обозначить свою позицию. В никем не написанной и нигде не озвученной табели о рангах писательских заслуг перед русским народом я ставлю Шукшина рядом с крупнейшими советскими писателями XX века – Горьким и Шолоховым.
Чем измеряется любовь и уважение людей к создателям нетленных ценностей? Наградами и званиями? Тиражами книг или наличием памятников? Наградами и званиями не обделен, хотя были и писатели, которых награждали более щедро. Тиражи изданий достойные, есть и памятники, но легко назвать фамилии писателей, которые превосходили Шукшина и в этом.
Чего не было ни с одним писателем прошлого века, да и вообще ни с одним отечественным деятелем культуры, так это огромного количества письменных соболезнований по поводу кончины. О значении творчества Шукшина лучше всего говорят 160 тысяч писем скорби и боли, направленных после его смерти на телевидение, в редакции газет и журналов гражданами самых разных профессий, со всех уголков огромной страны. Письма шли не от организаций или ведомств. Они шли от частных лиц, которых никто к тому не понуждал.
Письма имели глубоко личный характер. Шукшин не был их родственником, они не встречались с ним, он не принес им никаких выгод. Не с кем людям было поделиться своим горем – и пошли непохожие друг на друга письма, ибо каждый человек по-своему любил Шукшина и горевал о его смерти. Как выплеснуть боль от утраты? У этих людей болела душа, и письменные послания становились единственным способом облегчить ее страдания. Читательская любовь к Шукшину не имеет показного характера, она скромна и даже потаенна.
Когда и кого в XX веке так хоронила Москва? Бывали на Москве похороны пышнее и с большим числом провожающих, количеством венков и поминальных речей, но не было в России человека, смерть которого так всенародно и тихо оплакивали.
Гагарин заслужил народную любовь. Но скорбь о нем имела светлый характер. Его дело продолжали другие достойные люди. Есенин? Да, скорбь о нем не утихает и даже каким-то непостижимым образом растет в годах. Может быть, оттого, что со временем все величественнее становится значение его поэзии для Русского мира. Однако в середине двадцатых годов он еще не был всенародно признанным поэтом.
С. Герасимов сравнивал похороны Шукшина с похоронами Л. Толстого. Вряд ли сопоставимо. Льва Толстого скорее уважали, чем любили, да и возраст кончины имеет значение для человеческих сердец. Глубину скорби готов сравнить со смертью Ленина и Сталина. Великих людей, так много сделавших добра для страны. Скорбь по их смерти имела всенародный характер, однако не могла не включать в себя официально организованную составляющую.
Известие о смерти Шукшина страна восприняла не печальным событием, а горем для всего народа.
Такое выражение всенародной скорби – факт, нуждавшийся в осмыслении. Если бы тогда власть задумалась о социально-политическом значении творчества Шукшина, о причинах столь необычной для страны скорби в отношении одного человека, то, может быть, не дошло бы дело до горького признания о незнании страны проживания. Время еще оставалось. Это незнание нам дорого обошлось и обходится ныне.
Идут и в новом столетии люди к могиле Шукшина на Новодевичьем кладбище, чтобы уважить его память и поклониться праху.
Иные объясняют так: то был период моды на Шукшина, его все повально читали, а смерть пришлась на пик популярности и потому столь необычно отозвалась в людях. Резон в этих словах есть, но он имеет поверхностный характер.
В попытке ответить на вопрос, почему так внимательно и взыскующе читатель воспринимал рассказы Шукшина в 60–70-е годы прошлого века, я сделаю небольшой экскурс в историю русской литературы.
Мы давно привыкли к утверждению об уникальности и величии русской классической литературы XX века, достигшей непревзойденных высот художественности. Гордимся нашими выдающимися писателями и называем литературу того времени лучшей в мире, Золотым веком отечественной словесности. От того времени во всей художественной культуре страны литература стала и остается главной и ведущей силой.
Мы называем Пушкина «наше все», и это справедливо, он – основоположник реализма. Реализм предполагал правдивое и последовательное исследование жизни во всей ее полноте и противоречивости. В известном изречении Ф. Энгельса говорится: «Реализм, помимо правдивости деталей, предполагает правдивое изображение типических характеров в типичных обстоятельствах». Но удивительный факт: о крестьянской России, о тех людях, что составляли подавляющее большинство населения, их бедах, заботах, миропонимании не писал ни один из первостатейных писателей того времени.
Что можно вспомнить: эпизодические фигуры у Пушкина, гротескные у Гоголя, сказочные у Лескова. Еще Н.А. Добролюбов в начале 1860-х годов сетовал на однобокость русской литературы о жизни мужика. Наши писатели создали великую литературу, во многом оторванную от жизни народа. Подавляющее большинство героев относилось к правящему классу. Дворяне, помещики, офицеры. Герои и героини во фраках, мундирах, в кисейных платьях со шляпками и знанием французского языка. Все состоятельные люди, хорошо одетые, сытые, воспитанные. О тех, на ком держалась страна, кто пахал, сеял и кормил своих господ, упоминалось вскользь, как о второстепенном и неинтересном.
Мы находим меткие наблюдения о русском крестьянине у Пушкина и благодарны ему за это, так же, как за прекрасные описания русских людей у Гоголя, Лескова, Тургенева. Не касаясь театрального искусства, живописи, музыки, поэзии, в которых народная жизнь представлялась полнее и глубже, отмечу, что очень часто о народе судили «по разговорам с петербургскими извозчиками». «Долго балы с соответственными княжнами и графами изображались пером наших писателей. Потом, после того, как гениальный художник (Гоголь. – Авт.) указал с горьким смехом на действительность русской жизни, возникла так называемая натуральная школа…» – писал К.С. Аксаков. В литературоведении считается, что писатели-демократы второй половины XIX века во многом ликвидировали эту односторонность. Трудно с этим можно согласиться. Положение дел почти не изменилось.
Один из писателей-демократов Н.Н. Златовратский (сам из семьи чиновника) писал: «Наши художники как-то ухитрялись изображать народ, отвлекаясь совершенно от почвы, на которой он рождался, вырастал, действовал и умирал. Это и понятно. Гоняясь исключительно за психологическими сюжетами в сфере культурных слоев, они те же приемы переносили и в область народной жизни, благодаря полнейшему невежеству в этом отношении».
Сами крестьяне не имели никакой возможности стать писателями из-за неграмотности и сословно-административных уз. Ведя отсчет от пушкинского времени, мы не находим ни одного писателя из крестьян за исключением С.П. Подъячева. Великие XIX века писали о крестьянах, не ведая сути жизни мужика. Да и откуда у них могло появиться знание крестьянской жизни, если все они происходили из других сословий? И граф Толстой обманывался, называя себя знатоком крестьянской жизни.
У поэтов, художников, музыкантов картина иная, но речь не о них. Оставим XIX век – век писателей-дворян, помещиков, мещан и разночинцев. Победа Великой Октябрьской революции дала крестьянам возможность проявить свои способности. Ворота в литературу открылись для всех. Пришли писатели-крестьяне, которые в своих первых, часто автобиографических, произведениях сумели многое рассказать о деревенской жизни. К сожалению, одни из них со временем стали сопоставлять советскую действительность с царским прошлым не в пользу последнего и тем самым сужать свое писательское полотно до идеологических противопоставлений; другие пытались стать певцами новых советских свершений; третьи связали писательский дар с событиями Великой Отечественной войны. Можно вспомнить имена нескольких писателей из крестьян, которые хорошо начинали писать о деревне, но потом их увлекали другие стороны жизни.
Горький писал о босяках, Шолохов – о казаках. Наиболее значительные прозаики писали о героях, о войнах, о стройках, о целине, о рабочем классе… Кто-то находил себя в детской литературе, в фантастике или в истории. Но не было ни одного писателя, кто бы всецело и исключительно свою лиру посвятил крестьянству…
Если можно свести понятие народа к крестьянству, вследствие количественного преобладания последнего перед другими слоями населения, то о народе как таковом писали беспредметно и уклончиво, постоянно впадая либо в морализаторство, либо разливая в его адрес сладкий елей. После революции слово «народ» стало занимать ведущее место, приобрело новое значение и наполнение и, тем не менее, крестьянство оставалось в стороне, на заднем плане, уступая первенство рабочему классу.
Мне возразят и скажут, что все наоборот, что вся советская литература переполнена положительными героями из народа, восхвалениями завоеваний советской власти и так далее. Я настаиваю на том, что обстоятельная и внимательная литература о русском мужике – жителе деревни началась только со второй половины XX века, с появлением плеяды писателей-«деревенщиков», среди которых, помимо Шукшина, выделю С. Залыгина, А. Иванова, В. Белова. Им не нужно было ездить в творческие командировки, они не нуждались в партийных советах. Они лучше других знали и понимали деревенского жителя. Впервые в отечественной литературе со страниц художественных произведений в полный рост, без прикрас, славословий и укоризн встал человек труда на земле. Шукшин из числа тех, для кого тема крестьянской жизни стала единственной и неизменной, ей он оставался верным всю жизнь, не сворачивая со своего писательского пути.
Однажды Ленин высказался о Л.Н. Толстом: «До этого графа подлинного мужика в литературе не было». И вот с конца 50-х годов в литературу пришел настоящий мужик, с неподдельным и живым взглядом на народную жизнь.
Начало пути Шукшина никак нельзя назвать триумфальным. Он начал печататься с конца 50-х годов, будучи зрелым, внутренне состоявшимся человеком с немалым житейским опытом. Путь в литературу каждого писателя своеобразен. Своим, особенным был и путь Шукшина.
Не сильно погрешив против истины, замечу, что впервые в литературу вошел писатель – уроженец не европейской части России, как было всегда в прежние десятилетия и столетия, а выходец с далекого Алтая. Со второй половины века писательское дело начало прирастать сибирскими талантами: чуть ранее В. Астафьев, а потом В. Распутин, А. Вампилов, Ю. Скоп.
Рабочий и матрос, учитель и студент, писатель и режиссер – все это вместилось в 45 лет жизни Шукшина. Сын крестьянина, он прошел такие жизненные «университеты», которых не испытал, наверное, Ломоносов. Какой верой в себя надо было обладать, чтобы решиться на поступление в институт, когда тебе уже 25 лет! И никак нельзя сказать, что в Москве ему были готовы оказывать всяческое содействие.
Русская классическая литература XIX века остается великой, пусть и почти ничего не писала о главной и стержневой части – о крестьянстве. И самые прозорливые и величественные слова о крестьянине были сказаны не Пушкиным, Лермонтовым или Достоевским, а непосредственно самим крестьянином, совершенно не помышлявшим об их значении, а лишь объяснявшим свое отношение к жизни.
Эти слова были записаны скромным помещиком А. Энгельгардтом, который во второй половине XIX века непосредственно занимался трудом на земле и постоянно общался с крестьянами. Именно он опубликовал простые, ни на что не претендующие слова об истинном назначении и призвании человека, не придавая им никакого особенного веса, а лишь раскрывая понимание жизни человека одним, ничем не примечательным крестьянином. Представил как типичный, обыденный и для всех привычный уклад и строй жизни. На мой взгляд, за этими простыми словами скрывается чрезвычайно многое.
Вот эти слова: «…если я ложусь спать и не чувствую боли в руках и ногах от работы, то мне совестно, кажется, будто я чего-то не сделал, даром прожил день».
Это золотые слова, которые стоят многих и многих томов. «Томов премногих тяжелей», как изящно выразился в свое время А. Фет. Как жаль, что в нашей литературе на эти слова не обращали и не обращают внимания. За ними глубокий смысл. В них наказ для будущих поколений русских людей – как надо жить. Смысл: в работе и только в работе назначение жизни человека, его счастья на земле. Причем в работе по совести, свободной от понуканий и принуждений.
Готов обобщить. В этой непритязательной простоте слов крестьянина скрывается источник могущества русской нации и государства. Благодаря такой мировоззренческой матрице миллионов русских людей разных столетий создавалось, крепло и расцветало могучее Российское государство на территории Европы, Азии и Америки, вбирая в себя множество народов… Разве это не деятельный народ? Разве были на земле народы, которые сумели организовать такие империи, как Российская, как Советский Союз? Мы и посмеемся над разрезом глаз или цветом кожи аборигена, но местные люди чувствуют, что смех наш не обидный. А наблюдая русскую жизнь, они становятся со временем нашими товарищами и друзьями.
И как же живо, непосредственно и точно через сто лет совпадают взгляды на жизнь энгельгардтовского крестьянина XIX века с героями рассказов Шукшина! С дядей Ермолаем в одноименном рассказе или Митьшей Стебуновым из рассказа «Наказ»! Я это мыслю так, что Шукшин заочно развернуто и подробно объясняет лаконичные слова безвестного мужика. В рассказе «Дядя Ермолай» он использует редкий для себя переход к прямой речи, задается вопросом о смысле жизни героя рассказа, своих деда с бабкой. Шукшин уважает и жалеет их – добрых, честных тружеников, замечая, что есть люди, которые иначе понимают жизнь.
«Да сам я ее понимаю теперь иначе!» – восклицает Шукшин. Вот здесь, мне кажется, он чуть-чуть поторопился с неосторожной фразой. По истечении многих лет ясно видится, что Шукшин понимал дар жизни точно так же, как дядя Ермолай, как дед, бабка и другие односельчане и, обладая талантом писателя, сумел, как эстафету, от энгельгардтовского крестьянина донести понимание жизни для читателей и зрителей XX века.
Эти слова Шукшина подтверждают одинаковое понимание жизни у крестьян разных поколений. Слова, достойные повторения: «Когда я хочу точно представить, что же особенно прочно запомнил я из той жизни, которую прожил на родине в те свои годы, в какие память наша, особенно цепкая, обладает способностью долго удерживать то, что ее поразило, то я должен выразиться громоздко и несколько неопределенно, хотя для меня это точность и конкретность полная: я запомнил образ жизни крестьянства, нравственный уклад этой жизни, больше того, у меня с годами окрепло убеждение, что он, этот уклад, прекрасен в целом, начиная с языка, с жилья.
…У меня было время и была возможность видеть красивые здания, нарядные гостиные, воспитанных, очень культурных людей, которые непринужденно, легко входят в эти гостиные, сидят, болтают, курят, пьют кофе… Я всегда смотрел и думал: «Ну, вот это, что ли, и есть та самая жизнь – так надо жить?» Но что-то противилось во мне этой красоте и этой непринужденности; а демонстрация непринужденности, свободы – это уже тоже, по-своему, несвобода. В доме деда была непринужденность, была свобода полная. Я вдумываюсь, проверяю, конечно, свои мысли, сознаю их беззащитность перед «лицом» фигуры иронической…
Но и я хочу быть правдивым перед собой до конца, поэтому повторяю: нигде больше не видел такой ясной, простой, законченной целесообразности, как в жилище деда-крестьянина, таких естественных, правдивых, добрых, в сущности, отношений между людьми, как там. Я помню, что там говорили правильным, свободным, правдивым языком, сильным, точным, там жила шутка, песня по праздникам, там много, очень много работали… Собственно, вокруг работы и вращалась вся жизнь. Она начиналась рано утром и затихала поздно вечером, но она как-то не угнетала людей, не озлобляла – с ней засыпали, к ней просыпались. Никто не хвастался сделанным, не оскорбляли за промах, но – учили…
Никак не могу внушить себе, что это все глупо, некультурно, я думаю, что отсюда, от такого устройства и самочувствия в мире очень близко к самым высоким понятиям о чести, достоинстве и прочим мерилам нравственного роста человека. Неужели в том только и дело, что слов этих – «честь», «достоинство» – там не знали? Но там знали все, чем жив и крепок человек и чем он нищий: ложь есть ложь, корысть есть корысть, праздность и суесловие… Нет явления в жизни, нет такого качества в человеке, которого бы там не знали, или, положим, знали его так, а прошло время, и стало это качество человеческое на поверку в результате научных открытий вовсе не плохим, а хорошим, ценным. Ни в чем там не заблуждались, больше того, мало-мальски заметные недостатки в человеке, еще в маленьком, губились на корню. Если в человеке обнаруживалась склонность к лени, то она никак не выгораживалась, не объяснялась никакими редкими способностями ребенка – она была просто лень, потому высмеивалась, истреблялась; зазнайство, хвастливость, завистливость – все было на виду в людях, никак нельзя было спрятаться ни за слова, ни за фокусы.
Я не стремлюсь здесь кого-то обмануть или себя, например, обмануть – нарисовать зачем-то картину жизни идеальной, нет, она, конечно, была далеко не идеальная, но коренное русло жизни всегда оставалось – правда, справедливость. И даже очень и очень развитое чувство правды и справедливости, здесь нет сомнений…»
Из этого текста Шукшина я обращаю особенное внимание на слова «много, очень много работали». Напомню читателю слова героя рассказа «Наказ», в котором он говорит о труде Митьши Стебунова: «…я без уважения глядеть не могу, аж слеза прошибает иной раз: до того работает, сердешный, до того вкалывает, что приедет с пашни – ни глаз, ни рожи не видать, весь черный. И думаешь, из-за жадности? Нет – такой характер».
Смысл жизни – в труде. Так понимал жизнь энгельгардтовский крестьянин в XIX веке, так понимает жизнь советский крестьянин Митьша Стебунов в XX веке. В этом единстве великий смысл и значение. В труде и только в труде величие и счастье человека. Пусть оба героя не говорят о счастье, у них весь смысл существования покоится на труде, и по-другому они жить не могут.
«Человек рожден для счастья, как птица для полета», – утверждал в свое время В. Короленко. «На свете счастья нет, но есть покой и воля», – сказал Пушкин. Человек от рождения мечтает о счастье, он томим счастьем. То, что шукшинские герои не говорят о высоких материях, ничего не значит. Они интуитивно, чувством понимают жизнь, твердо и бесповоротно сознавая: только трудом человеческим стоит жизнь.
Выдающийся советский художник В. Попков так высказывался о своем образе жизни: «Я или работаю, или страдаю от того, что не работаю». Таких работящих и скромных людей много между нами. На них страна держится. Тех, кто достигает вершин в своем деле, страна чтит. Называет героями, награждает орденами. Нечто великое, выходящее за пределы привычного человек достигает именно на пределе своих возможностей, своего пыла, усердия, таланта. По-другому – никак, по-другому лишь эрзац, привычно-обычное, рядовое.
Конечно же, я обращаюсь в большей степени к молодым, к тем, кто задумывается о том, как прожить жизнь человеческую. По телевизору и в интернете всё развлечения и удовольствия. Но жизнь продолжает держаться трудом. А труд может быть и должен быть интересным, увлекательным и всепоглощающим. Настоящему труду не нужны выходные дни и отпуска. Они для человека, занятого любимой работой, лишь досадные препятствия.
Я снова обращусь к далекому крестьянину прежних веков. Когда в его жизни случались церковные праздники на несколько дней, он начинал скучать по работе. Звучит невероятно? Но так было, так есть и сейчас. Работящие люди, все как один, очень скромные и никогда добровольно не станут говорить о себе. Еще я вспомню знаменитую в прошлом веке книгу «Как закалялась сталь», в которой герой книги думает о жизни так: «Она дается ему один раз, и прожить ее надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы, чтобы не жег позор…»
Среди женщин – истинных Героев Труда готов назвать председателя горисполкома Рязани Н.Н. Чумакову (1923–2006), которая руководила городской жизнью с 1963 по 1986 год. Она из той же категории, любимых мною подвижников труда. И до сих пор ее помнят и любят. За искренность и правду, за отношение к людям. У нее не было семьи, не было и детей. Всю-то свою жизнь она отдала работе, служению людям.
Чтобы лучше понимать Шукшина, надо представить время, в которое ему довелось жить и работать. В те годы возникал новый уклад жизни, происходили огромные социально-демографические перемены. Впервые в истории страны число жителей городов превысило число жителей сел и деревень. Власть настаивала на том, чтобы писатель непосредственно участвовал в общественно-политической борьбе, отражал наболевшие вопросы времени, защищал интересы народа. Читатель якобы требовал ответов на вопросы общественности, хотел видеть в писателе трибуна, непременно отзывающегося на злобу дня.
Шукшин, как будто, шагал не в ногу со временем. Его герои не призывают, не ведут за собой, не произносят речей. Они даже, наверное, не члены партии. Тогда о чем же он пишет? Что же такое было в его творчестве, что не давало покоя, цепляло, тревожило сердце и совесть, заставляло думать о жизни? Жесты, взгляды, позы, обороты речи, поступки героев – все дергает за русские струны в душе. Нет ни явного сочувствия, ни восхищения, ни порицания. Чувства героев не декларируются, но находят выход через поступки.
Нет излюбленных тем. Рассказы столь просты и незатейливы, что у читателя может возникнуть впечатление, что и он так же мог бы написать и даже лучше.
Отдельными мазками коротких рассказов автор создает картину русской жизни сельского жителя второй половины прошлого века. Один рассказ – один эпизод из жизни, зарисовка, наблюдение, описание поступка, воспоминание. Остается впечатление недосказанности, что-то беспокоит. Нет привычного для читателя расставления акцентов: плохой – хороший, герой – предатель, за нас – против.
Автор избегает обобщающих формулировок и назидательности. Его герои могут говорить смешные слова и попадать в смешные ситуации, однако это не меняет главного – сосредоточенности на описании «истории русской души».
Шукшин бесконечно далек от искусственных попыток разбавить серьезное смешным. Прозу Шукшина не отличает остроумие. Шукшинским текстам чужда ирония, что всегда была уделом слабых и хитрых.
В литературе часто трактуется представление о простоте как о главном литературном достоинстве. У Шукшина всё не «просто». Каждый рассказ Шукшина – это совершенно уникальный характер героя. Сколько в нем переплетено! Какие там «лишние люди» времен Гончарова или Пушкина! Здесь каждый со своим норовом, со своим видением мира.
Все без исключения герои шукшинских рассказов – люди деятельные. Каждый в жизни занят своей работой, своими проблемами и заботами. «Когда меня пугает мир, я укрываюсь в искусстве», – писал известный художник В.Э. Борисов-Мусатов. Совсем не так у Шукшина, он неотделим от своих героев. У него сильно выраженное доверие к читателю, к его вниманию и сопереживанию.
М. Горький утверждал: «Я всегда замечал, что людям нравятся интересные рассказы только потому, что позволяют им забыть на час времени тяжелую, но привычную жизнь». У Шукшина нет отвлечений, он пишет о своих, и люди узнавали самих себя, свои беды, переживания, стремления. Вот этой русскостью наполнены до краев рассказы, повести и романы Шукшина.
С полным правом можно сказать, что Шукшин – явление исключительное и сравнивать его не с кем. Но так можно сказать о любом крупном даровании. В исканиях о жизни к Шукшину ближе других Достоевский. В технике работы, в манере подачи материала – Чехов. Между героями рассказов Чехова и Шукшина всего 50-60 лет. Но какие же они разные, эти герои! Крестьяне в рассказах Чехова – убогие, обездоленные. В них нет и намека на сопротивление, на стремление к иной жизни. Они вызывают жалость, сострадание. Крестьяне Шукшина – совсем другие люди. Все стремятся, каждый по-своему, сделать жизнь чище, справедливее, добрее.
Как широк русский человек! Столько намешано в его характере! Но литература боится говорить о человеке, она заменяет его многообразие набором качеств: положительных или отрицательных, очень редко и осторожно, боязливо и опасливо приближается к его сущности. Совсем немного и односторонне попытался заговорить о человеке Достоевский, но для Шукшина раскрытие сущности человека является главной и единственной задачей. Сущность человеческая в работе? Да, не может человек считаться человеком вне работы. Но только работа – ведь это так мало для человеческого миропонимания. Любовь? Да, без нее человеку плохо. Потому и плутали, и путались в шукшинских героях критики и рецензенты, что не могли встать на привычные и обкатанные для себя рельсы рассуждений за и против. В исканиях Шукшина, может быть, главная причина любви и уважения к нему со стороны читателей и зрителей. Пусть человек всю жизнь проработал бухгалтером или врачом, но, читая Шукшина, он начинал вспоминать или оценивать себя совсем другим человеком, который вследствие самых разных причин не выявил себя людям.
В резких ситуациях, прежде всего на войне, проявляются затаенные качества людей. Они становятся героями, они становятся предателями. Кажется (но это уже за пределами Шукшина), они могут стать и теми, и другими. Разве не можем мы представить рецидивиста Егора Прокудина героем войны? Запросто. В решительную минуту он закроет своим телом пулемет.
И это всё – русский человек, которого не жалели ни в царские, ни в советские времена. В «Калине красной» сказано было прямо: «Да не жалей ты его! Он был мужик, а их на Руси много». За весь прошлый век на государственном уровне только однажды подняли бокалы и произнесли тост за здоровье русского народа…
Но есть ли все-таки заповедная черта между героем и злодеем? Осмелюсь сказать, что есть. Она называется совестью… Признание совести остается мерилом всех жизненных ценностей во все времена. Богатство шукшинских характеров – это богатство народа.
Да простит меня читатель за резкость выражений, но по прошествии десятилетий я нахожу советскую литературную критику в отношении Шукшина подлой. Советская власть всегда была настороже к нему. Вроде бы свой, но никогда не знаешь, чего от него ожидать. Критика неизменно и строго держала нос по ветру, очень тонко чувствовала отношение власти к тому или иному писателю. Главное в произведении автора состоит в том, насколько оно следует линии партии. Литературные достоинства и недостатки – потом. К тому же кто такой Шукшин? Крестьянин из Сибири, необразованный, великовозрастный, без прописки в Москве. «Куда ему, пеньку деревенскому, да в режиссеры?!»
Так думали и говорили о нем в богемном окружении. Великая заслуга советской власти перед народом состоит и в том, что она широко распахнула двери для вольного выбора жизненного пути жителям деревни, которые об этом прежде и мечтать не могли. Уже нельзя было Шукшина ткнуть носом, указав на его место, выпороть на заднем дворе, а то и выслать в Сибирь за непослушание, как это практиковалось в прежние века. При советской власти, несмотря на фальшь, лживость и враждебность московской среды, в которой он находился, его вынуждены были читать и слушать.
Всё перенес, всё вытерпел. Не согнулся и не сломался. Но и не щадил себя ни в малейшей степени. «Никогда, ни разу в своей жизни я не позволил себе пожить расслабленно, развалившись. Вечно напряжен и собран», – так он о себе отзывался.
Со временем о творчестве Шукшина уважительно и тепло заговорили многие писатели. «Многогранно талантливый», – восхищался С. Антонов. «Загадочный писатель», – высказывался С. Залыгин. «Удивительно чуткое ухо», – уверял А. Твардовский. И большинство литературных критиков уже не могли себе позволить однозначно-негативной оценки его книг и фильмов.
Очень часто критики пытались увести внимание читателя и зрителя от основных вопросов, которые ставил писатель и режиссер Шукшин. Лучше всего высмеять. Если не получится, то хотя бы сбить накал, снизить остроту поставленных проблем. Характерна трактовка фильма «Живет такой парень», который критика посчитала комедией, в то время как Шукшин показал красоту человеческой личности, далекую от шутовских нарядов. «Я в полном недоумении, ибо выяснилось, что мы сняли комедию», – писал Шукшин.
И шукшинские «чудики» становились у критиков персонажами комическими, объектом насмешек, осмеяния, в то время как они в действительности оставались наиболее чистыми и совестливыми людьми своего времени.
Работа Шукшина в кино и как режиссера, и как актера, без сомнений, способствовала его популярности. Готовности читателя отождествить автора с героями его рассказов в большой степени способствовал Шукшин-актер.
Двадцатый век предоставил художнику больше возможностей для выражения того, что наполняет душу. Миру было подарено кино, и люди с увлечением погрузились в его грезы. Кино показывало мир, рассказывало о мире. Если в театре или на радио актер оставался в плену текста автора пьесы, то кино предоставляло актеру неизмеримо больше возможностей для явления зрителю бездны человеческих чувств и страстей. Многие писатели охотно соглашались с тем, что в одном крупном плане выражается то, на что требовалось бы много страниц описания. В экранной невысказанности часто заключается много больше того, что изложено на бумаге. Слово не адекватно чувству. Слово бледно, бедно и сухо в сравнении с чувством, оно не передает многообразной переливчивости чувства, и мы восторгаемся, когда музыканту, поэту, писателю или актеру удается затронуть чувства нашей души.
У кино есть и другие преимущества перед литературой, но, тем не менее, кино уступает литературе в силе и долговечности воздействия на человеческую душу. Понимание первичности литературы перед кино все больше осознавалось Шукшиным в последние годы его жизни. Год за годом набирал силу Шукшин-писатель, хотя иные критики продолжали считать его актером, балующимся литературой.
Характерны попытки разных режиссеров создать фильмы по рассказам Шукшина. Результаты инсценировки в кино, как правило, обескураживающие. Внешне все соответствует рассказу, но что-то ускользает, оказывается неподвластным камере. Средств кино явно недостаточно для адекватного воспроизведения литературного текста, и зритель разочарован, ибо не увидел в фильме нечто такое, что было в рассказе.
Награды и звания для деятеля искусства и литературы во все времена – квинтэссенция упований и стремлений. Получение государственной награды, звания – синонимы славы. А к славе стремятся все. Как же иначе? Поставим в ряд слова: «писатель» и «слава», «режиссер» и «слава», «актер» и «слава». Звучат, смотрятся. Но поставьте рядом слова «мужик» и «слава». Какая слава может быть у мужика? И не звучит, и не смотрится. Для русского мужика, каким и был Шукшин, отношение к наградам и званиям обычное. Дали – хорошо, не дали – ну и ладно.
В начале своего писательского пути Шукшин еще искал у критики подтверждений правильности своего писательского курса. Но по мере зрелости ориентирами становились отнюдь не хвалебные рецензии или высокие награды, а нечто другое – желание сполна выразить миру свое понимание жизни, русского человека. «Мне бы только правду рассказать о жизни, больше я не могу. Я считаю это святым делом художника», – так говорил о себе Шукшин.
В 1973 году Шукшин написал очень неожиданную повесть «До третьих петухов», которую критика всегда обходила стороной. Пророческая повесть, по прочтению которой вывод напрашивался сам собой. Уже тогда Шукшин предсказал будущее разрушение русской жизни. Враги русской жизни («вежливые черти» по Шукшину) овладели Россией спустя 20 лет после публикации повести. Плоды предвидения мы пожинаем ныне.
События постсоветского времени заставляют по-новому оценить влияние и значение творчества Шукшина на современную жизнь, лучше понять: кем он был для нас при жизни, о чем предостерегал и что наказывал защищать. С победой Ельцина возник политический заказ сделать Шукшина своим. Основания для этого имелись. Советская власть по ложному доносу расстреляла отца Шукшина. Почему же Шукшина и заочно нельзя представить противником советской власти, который, будто бы, в свое время маскировал ненависть к советскому строю? В памяти многих оставались его слова о неприятии советской власти. Расчет был на неопытную и легковерную молодежь. Однако достаточно быстро выяснилось, что задуманное не принесет дивидендов.
Умные люди того лагеря прекрасно сознавали, что Шукшин не их поля ягода. Что чужд и враждебен он ельцинской власти. Читатель привык читать о писателях-эмигрантах, людях искусства или науки, которым и вне России живется не хуже, а даже лучше. Если ты ничем не связан с Россией, то тебе легко и за ее пределами. Таким людям никогда не понять Шукшина, как не понять и тех, кто не может жить без России. Русскость гибельна для «вежливых чертей». Шукшин бесконечно далек от современных ему диссидентов, и они сами осознавали его чужеродность.
Более того. Советская власть могла заигрывать с диссидентами, но не Шукшин. Шукшин и диссиденты – противоположные друг другу полюса в понимании народной жизни и предназначения человека. Вне России Шукшин не смог бы жить, тяготение Родины осталось бы непреодолимым.
При жизни он оставался тестом на русскость. При ответе на вопрос, как вы относитесь к творчеству Шукшина, возникала вполне понятная картина личности. В свое время Маяковский написал: «Я себя под Лениным чищу…» Так же внимали, подражали, старались быть похожими на Шукшина в поступках и взглядах на жизнь многие советские люди.
Что ждет Россию? Как бодро и жизнеутверждающе звучат слова об иных литературных классиках: «Его читали сто лет назад, читают сейчас и будут читать в будущем». Но смотришь на жизнь открытыми глазами, и в тяжелые часы кажется, что твое время последнее, что вот-вот все рухнет. Враги учли ошибки прошлого и бьют по самым больным местам. Тех, кто застал советское прошлое, – не переделать, а потому упор на молодежь.
Делается все, что только в их силах на сегодня, для того, чтобы не думали о добре и зле, чтобы молодые не чувствовали и не осознавали себя русскими. Умно, последовательно, неуклонно, беспощадно. Как же быть нам?
Мы пережили 1991 год, пережили 1993 год, мы многое пережили. Посчитает ли кто и когда – сколько тысяч и миллионов советских людей ушло из жизни не столько от водки и болезней, сколько от тоски по разрушенной жизни… И не только жителей нашей страны, но и других стран и континентов, которых объединяла любовь к Советскому Союзу. А сколько других бед навалилось тогда на людей? А в итоге: как, в основном за счет молодежи, «вспухли» кладбища в девяностые и нулевые годы! Если бы Шукшин и дожил до гибели СССР, его сердце не выдержало бы унижений и горя людей, которому подверглись они в те черные годы. Как гражданин своего Отечества он никогда не смог бы мириться с порабощением русского народа.
Печалит и гнетет картина жизни многих русских людей. Как боятся уйти на пенсию, понимая, что их ожидает нищенская жизнь! Как рано встают на работу и поздно возвращаются! Как опасаются словом или взглядом задеть начальника в тревоге за рабочее место! Как нет у них времени для воспитания детей! Как противно обогащать других, понимая, что работаешь не на страну, а на их карман! И угадывается много горя сокрытого и видится много горя явного. Глубока пропасть от советского времени.
Преувеличиваю я, любезный читатель? Может, не вижу подспудного движения жизни? Может быть, уже брошены в землю семена, что прорастут и дадут в будущем урожай славы и благополучия российской жизни?
Все хочется думать, что не всех отравили ядом телевидения, что бабушки детям читают сказки, а родители объясняют, что такое хорошо и что такое плохо.
Соглашусь: моя «кочка зрения» субъективна, мой горизонт узок и из своей пенсионной подмосковной деревни не вижу многого, довольствуясь телевизором и отдельными газетами. Но доверяю я собственным глазам. Как легко впасть в отчаяние от всего, что видишь вокруг! Однако надо сказать и другое. Пусть промышленность не шибко продвигается, но ведь и БАМ сумели достроить, и ракеты наши взлетают, и дороги строят, и Федор Конюхов продолжает изумлять мир, и в Белгородской области продолжают заботиться о земле, и помним, что за Грудинина проголосовало девять миллионов человек. Еще остается в строю Ю. Поляков, а В. Мединский рассказывает нам о русской истории. А главное, наши дорогие воины – солдаты и офицеры – так же, как их отцы, деды и прадеды, остаются стойкими в бою, отдают и готовы отдать жизнь «за други своя».
Как поджала хвост вся телевизионная и газетная сволочь в своих нападках и издевательствах на Россию и русских с началом Специальной военной операции, когда вся страна воспряла духом, когда всё разом перевернулось! Вдруг выяснилось, что толща народная чувствует и понимает жизнь точно так же, как и Путин. Что мы живы! И весь народ кинулся помогать Путину на путях мира, добра и справедливости.
Но и правящий слой последних десятилетий, воспитанный и взлелеянный Западом, никуда не исчез. Он люто ненавидит ростки новой жизни и слишком умен, чтобы открыто выступать против. Ныне его лишь слегка пытаются потеснить. Мир зла затаился, он ждет подходящего момента. «Дышит в затылок предательство», чтобы повернуть жизнь по-старому и отдать народ в услужение Западу.
Именно и только, твердо и неуклонно, Россия продолжает держать планку человечности для всего земного шара. После крушения СССР Запад покатился по наклонной к скотству и омерзительному хамству. А мы и в нынешнем положении остаемся оплотом мира и добра.
Твердо знаю я, что наша честность и вера в справедливость неколебимы. У нас полно честных, по-русски упертых людей, «за которых можно ручаться, что они ни слова не возьмут на веру, ни слова не скажут против совести…» В стране продолжают жить и работать миллионы людей, гнущих шукшинскую созидательную линию жизни. Миллионы людей хотят трудиться на благо народа, но не имеют или имеют мало возможностей для этого. Если бы не было таких людей, нас задавили бы еще в девяностые. Кстати сказать, даже после пережитого в 90-е отдаем ли мы себе отчет в том, что если «вежливые черти» победят, русских на самом деле «распнут от стариков до сосущих младенцев»? И сделают это с улыбочкой, в рамках законов, которые быстро напишут.
Кто только не хоронил Россию в разные времена, когда свеча русской жизни почти гасла, но страна выживала и крепла! Если мы выстояли в давние времена, когда нас было 3-4 миллиона, неужели не выстоим теперь, когда нас 150 миллионов, а славяне продолжают оставаться самой крупной этнической общностью в Европе? Как всегда, на нашей стороне время, территория и люди.
Как не хватало нам Шукшина в переломные девяностые годы! Надеялся он прожить 60 лет. Стало быть, умер бы в 1989 году на пороге надежд и тревог за страну. И вот эти-то непрожитые 15 лет предоставляют возможность для предположений о том, как сложилась бы судьба Шукшина.
И тут я снова позволю себе длинное отступление. В. Распутин писал о Шукшине: «Если бы потребовалось явить портрет россиянина по духу и лику для какого-то свидетельствования на всемирном сходе, где только по одному человеку решили судить о характере народа, сколь многие сошлись бы, что таким человеком должен быть он – Шукшин. Ничего бы он не скрыл, но ни о чем и не забыл». Если Распутин представлял Шукшина выборным от народа, то я готов представить Шукшина президентом страны. Если бы Шукшин дожил до президентских выборов, мог бы он победить? Одни читатели скажут: «Эк, куда тебя занесло». Другие скажут: «Не выбрали бы ни при каком раскладе. Публичных речей держать не умел, спорить – тем более. Да, и вообще часто объяснялся междометиями. Его бы все равно оболгали и задвинули, а нас снова обманули красивыми речами». Фантазию автора можно охладить и старым суждением о том, что каждый народ заслуживает своего правителя. Все так… и продолжу фантазировать.
На гребне могучего вала народной любви я вижу Шукшина президентом страны. И вот тогда «Москва – третий Рим» воочию явился бы перед человечеством всего земного шара, уже не только в мире искусства, но как нечто большее, еще не имевшее аналогов в мировой истории. Из писателя и режиссера без восстаний, войн и революций естественно и органично он мог бы стать руководителем великой страны.
Прав был один из советских «литературных генералов» Ю. Верченко, говоря о том, что Шукшин со временем стал бы проблемой для советской власти. Верно. Его гражданская позиция пошла бы вразрез с неуклонным отходом власти Горбачева от ленинских заветов. Свое понимание советской власти росло и зрело у Шукшина, но нам не дано знать, во что вылилось бы оно в последующей жизни. Но жизни советской, с сохранением материальных и духовных завоеваний послеоктябрьского времени. В этом у меня нет сомнений.
«Я верю, что принадлежу партии деятельной и справедливой, а как художник не могу обманывать свой народ. Правда бывает и горькой…» – так писал о себе Шукшин. Известный советский артист И. Рыжов, вспоминая Шукшина, не единожды говорил: «Величайшей личностью всех времен и народов считал Ленина. Думаю, он когда-нибудь прикоснулся бы и к ленинской тематике, потому что много об этом говорил».
Были, были они предвестники торжества русской стихии, но не понимали мы этого. «Вежливые черти» ориентировались лучше нас. Они разрушили монастырь русской жизни и всё еще пляшут на наших костях.
Доводилось ли тебе, любезный читатель, стоять на берегу и видеть волны Великого океана, называемого также Тихим? На океане штиль, а на тебя одна за другой накатывают громадные валы волн, и ты с замиранием сердца от восторга и ужаса чувствуешь свою беззащитность перед всепоглощающей силой и безразмерностью океанской стихии.
Доводилось ли тебе, любезный читатель, стоять в строю солдат в составе роты, поднятой ночью по учебной тревоге, и сознавать: рядом твои ровесники, худенькие, ругающиеся, непохожие друг на друга и единые в желании скорее снова нырнуть в койку, а потом вдруг нечаянно, как-то отрешенно и четко понять: вот даст сейчас командир роты приказ и не будет в мире силы, способной нас остановить, и нет армии в мире, способной противостоять нам, и мы сомнем любого, ибо все, как один, герои?
А помнишь ли ты себя, любезный читатель, командиром взвода в Великую Отечественную, когда должен был поднимать бойцов в атаку? Боязно, не поднимутся? Или ты подавал команду и не оглядывался, зная: за тобою все как один?
Как-то перекликается в моей фантазии о Шукшине и русских отрывок из книги, автора и название которых уже не помню. Рассказывает мальчик. Май 1945 года, Чехословакия. Утром немцы, начищенные, с блестящим на солнце оружием, организованно погрузились в машины и уехали. Через несколько часов в городок начали входить русские. Они шли поодиночке, в телогрейках, запыленные, усталые, опираясь на винтовки, как на лопаты. «И это победители?» – недоуменно спросил мальчик отца. Мудрый отец ответил: «Запомни их. Это русские, и их не остановить».
С выходом на экраны фильма «Степан Разин», с новыми рассказами, пьесами и публицистикой, отражающими понимание советской власти, которая к тому времени все более удалялась от своей сущности, Шукшин перешагнул бы привычные каноны, сломал стереотипы, вырос в исполинскую фигуру народного героя. В сравнении с ним стала бы видна убогость и никчемность многих. И не только в мире искусства и литературы.
Русская сторона растила и пестовала своего героя, шаг за шагом набиравшего силы, плоть от плоти своего, выражавшего надежды и чаяния народа.
Осознание мощи и власти вождя имеет исключительное значение в истории. Это чувство появляется у вождей, чувствующих за собой народную силу. Подобное сочетание единения вождя и народа разглядели «вежливые черти» уже при просмотре чернового варианта фильма Шукшина «Степан Разин». Разглядели и пришли в ужас. Фильм о событиях XVII века мог всколыхнуть страну в XX веке, мог стать потрясением и наглядным примером для действий. Из событий далекого прошлого великая сила искусства могла превратить Шукшина-актера в Шукшина – народного вождя в настоящей жизни XX века. И как после этого фильма можно было воспрепятствовать политическому восхождению Шукшина на вершину власти?
Вслух об этом, может быть, и не говорили, но очень хорошо про себя чувствовали и осознавали. Ни при каком раскладе «вежливые черти» не могли допустить съемок фильма, а когда причины для отказа оказались исчерпанными, Шукшина убили.
«Солнце русской поэзии закатилось», – говорили о смерти Пушкина. «Солнце русской совести закатилось», – можно сказать о смерти Шукшина. Я не верю в его естественную смерть. К. Васильев в живописи, И. Тальков на эстраде, С. Есенин в поэзии. Как, оказалось, легко погасить солнце. Убили, и все закрыто. И нет больше ни ужаса, ни тревог. Обыденно и просто. Как и положено, в тщательно спланированной и безукоризненно выполненной операции все выглядит правдоподобно и убедительно.
Мог погибнуть поручик Суворов в сражениях, и мир не узнал бы Суворова-полководца. Мог погибнуть на льду Финского залива социал-демократ Ленин, и мир не узнал бы Ленина – вождя мировой революции. Мог и Шукшин стать руководителем Советского государства, но его убили, и восхождение не состоялось. Не стало всего лишь одного человека на планете, а судьба страны пошла другим путем. Если Шолохов и Горький к концу своей жизни полностью исчерпали свой писательский потенциал, то Шукшина остановили на подъеме.
Не он первый, но он, наверное, последний. Что остается? Вспомнить горькое наблюдение Н.А. Некрасова: «Русский гений издавна венчает тех, которые мало живут».
Да можем ли мы не покорить мир добросердечием и открытостью?! Шукшин – не герой прошлого, это человек будущего, пример для поколений, пример того, каким должен быть русский человек через условные сто лет. Яркое и открытое явление сути русской души, характера, образа мыслей и поступков. Не ангел. Со своими грехами и недостатками. Но какой-то такой … совестливый и работящий. Если на шукшинских понятиях поставить фундамент российской жизни, разве не с радостью попросятся к нам в общий дом другие народы? Вот серьезная и благородная задача для будущих поколений. Хотя и задачей-то это для нас не является. Это наша будничная работа в веках, для исполнения которой ныне не хватает государственной воли.
Через три года наступит столетний юбилей Шукшина. Вспомнят ли о нем? Станет ли эта дата всенародным событием или частными воспоминаниями отдельных граждан? Всех читателей Шукшина можно условно разделить на две части. Тех, кто застал советскую жизнь, и тех, кто вошел в жизнь после. Первых с годами становится все меньше, вторых – все больше. И главный вопрос в том, будут ли последние читать Шукшина. Останется ли он писателем своего времени, интересным лишь для историков литературы, а для современного читателя покажется старомодным и смешным?
Как будто бы все течение послесоветского времени ведет к выводу о том, что с уходом носителей памяти о советской власти, с затуханием русской жизни уйдет и память о Шукшине. Ответ один. Утвердится Россия в русских ценностях жизни, будет жить и память о Шукшине, и будет он оставаться примером труда человеческого в памяти благодарных потомков.
Обязуюсь, любезный читатель, если буду жив, с душевной радостью написать к столетию Шукшина статью о том, как расцветает земля, распахиваются поля, растет население и что такими переменами мы обязаны, в том числе, и великому труженику земли Русской – Василию Макаровичу Шукшину.
Игорь ЗЕРНОВ
Московская обл.
P.S. Даже многие из тех, кто находится во власти, несмотря на наличие дипломов, остаются людьми необразованными, поскольку не понимают сути и уклада русской жизни. Вот, к примеру, «малый бизнес». Сколько нам твердят о нем и не понимают, что русскому человеку заниматься бизнесом, то бишь наживой, просто-напросто противно. Ну, построил ты себе особняк, дачу, купил дорогую машину – что дальше? Тратить жизнь на собственное процветание? Допускаю, что людям других национальностей личное благополучие – предел мечтаний. Но не для русских. В погоне за деньгами они забывают о смысле жизни. Думается мне, что слишком поздно многие из наших бизнесменов осознали это. Мы не против благополучия, но нам этого мало. У русских купцов это называлось благотворительностью, на помин души передавали вклады монастырям, открывали школы, больницы.
Нам нужны большие дела и счастье всех людей на земном шаре.
Я дам ответ причине односторонности многих наших руководителей, пусть и смешной. Они не служили в армии или на флоте, а потому не доверяют русскому человеку и не осознают его героизма. Военная служба – единственная возможность для молодого человека стать гражданином своей страны. Только она в течение двух, еще лучше – трех лет, дает правильное направление для понимания русского духа. Великая заслуга нашей армии и флота не только в готовности к защите страны, но и в том, что она воспитывает молодых людей в труде, в принципе отвергает праздность и бездеятельность. В армии должны служить все молодые люди за очень малым исключением. Только армейская служба способна сделать из юноши мужчину. Только армия способна закалить волю, научить умению преодолевать трудности. Солдат в строю – высшая доблесть молодого человека, гордость всей страны.
А уж как любим мы своих защитников! Любви народа к своей армии нам никогда не занимать.
Эти слова безвестного мужика я уже цитировал. Они столь значительны, что я их повторяю снова. Нет человека в отечественной литературе роднее и ближе для меня, чем Шукшин. Есть, есть у нас люди, что глубже и лучше Шукшина понимали и понимают русскую душу. Но не хотят они об этом говорить вслух и, тем более, писать.
Глава книги из моей книги о русском человеке посвящается В.М. Шукшину по той причине, что он, как никто другой в послевоенное время, понимал русского крестьянина и сумел выразить свое понимание в книгах и на экране.
Если не написать о Шукшине, то вся моя книга окажется поверхностной, не затрагивающей глубин русского понимания жизни, роли труда и понимания счастья. Он более других принес добра русским людям своими книгами и фильмами.
Что с нами будет? Тяжело жить, не видя просвета. Надежда на лучшее будущее продолжает жить и по-другому для человека нельзя. Но нельзя исключить и того, что время России прошло, что победят нас «вежливые черти» уже в XXI веке.
А где книги у нас сейчас? Есть мода пинать его, а в трудную минуту звать на помощь… Если в 90-е годы Шукшина пытались представить врагом советской власти, то для последнего времени используется беспроигрышный вариант замалчивания его имени и творчества.
Прочитана ли с должной глубиной и ответственностью его проза? Она – вершинное проявление национального духа. Содержит столько «слов и смыслов»…
…С течением времени менялся и Шукшин. Его рассказы конца 50-х отличаются от рассказов 70-х годов направленностью во времени. В совокупности из примерно ста двадцати рассказов можно многое понять о душе русского человека.
Реалист стремится к полноте объективной – и в этом стремлении не может не замечать и не отобразить изменчивость жизни, текучесть бытия, его развитие во времени. А для этого он должен исследовать и показать сложную систему причинно-следственных связей.
Достоевский сводит понятие народа к крестьянству, что само по себе спорно. Шукшин ближе не к Достоевскому с его «всемирной отзывчивостью», а к Данилевскому с безразличием и равнодушием к делам иноземным, но с восприимчивостью к русско-славянским целям.
«Что с нами происходит?» – вопрошает Шукшин. Нет вымысла, но нет и надобности в фотографической достоверности. Если действия романов развиваются на протяжении ряда лет и десятилетий, то у Шукшина всегда всё «здесь и сейчас».
Задача правдиво показать и исследовать жизнь во всей ее полноте – определяет в реализме и безграничность приемов отображения действительности, и неограниченность предмета изображения.
Какой величины таланта или какого полета птица, если он за пятнадцать лет столько создал! Шукшин – явление миру великорусского народного писателя. Шукшин – неожиданное, ясно-чистое явление русского духа человека второй половины XX века. Родниковое явление русской души и характера.
Искусство Шукшина заразительно, оно заставляет смотреть на мир так, как смотрит на него художник. Или, по меньшей мере, помогает определиться человеку в том, что он пока еще смутно ощущает, что его волнует.
Он работал в разных родах и жанрах литературы. Он был чувствующим русскую жизнь во всей полноте.
Пласт народного бытия. Здесь не было готовых рецептов, отсутствовали прочные традиции, выработанные художественные формы.
Из россыпи рассказов В.М. Шукшина складывается невиданная для отечественной литературы удивительно объемная, полная и до боли узнаваемая русская жизнь. И вот он перед тобой, русский камаринский мужик, с не подлежащей сомнению уверенностью, что таким он был всегда, и сто, и двести лет назад. И какой получается народ? Из всего на первое место поставить: работящий. Все его герои заняты каким-то делом.
Вязь шукшинских рассказов: точная, без описаний природы, без упоминаний о политике. Как ручейки в реку, как мозаика в целостную картину. И вот он – русский человек. Широк, и сужать его не надо…
На фото кадр из кинофильма «Калина красная»
