К 105-летию со дня смерти
1
Выше и выше поднимается звук, чарует, достигая невероятных высот, с них и спущенный по мистическим дугам, услышанный Блоком:
Девушка пела в церковном хоре
О всех усталых в чужом краю,
О всех кораблях, ушедших в море,
О всех, забывших радость свою.
Так пел ее голос, летящий в купол,
И луч сиял на белом плече,
И каждый из мрака смотрел и слушал,
Как белое платье пело в луче.
И всем казалось, что радость будет,
Что в тихой гавани все корабли,
Что на чужбине усталые люди
Светлую жизнь себе обрели.
Сталкиваясь с рядом стихотворений Блока, словно оказываешься внутри светящегося небесным янтарём ощущения: человек так написать не может.
Только услышать, уловить – колыхание запредельных сфер, перевести их в стройные, предельно музыкальные созвучия.
Блок словно и границы между жизнью и смертью видел полупроницаемыми, ибо:
Ночь, улица, фонарь, аптека,
Бессмысленный и тусклый свет.
Живи ещё хоть четверть века –
Всё будет так. Исхода нет.
Умрёшь – начнёшь опять сначала
И повторится всё, как встарь:
Ночь, ледяная рябь канала,
Аптека, улица, фонарь.
Может ли свет быть бессмысленным?
Но существительные первой строки словно созидают, суммируясь, скудный провинциальный пейзаж, из которого не выдраться.
Только на тот свет.
Снежный Блок, мистический Блок, Блок символов, и – Прекрасной Дамы…
Средневековьем повеет, словно расшифровал его:
Вхожу я в темные храмы,
Совершаю бедный обряд.
Там жду я Прекрасной Дамы
В мерцаньи красных лампад.
В тени у высокой колонны
Дрожу от скрипа дверей.
А в лицо мне глядит, озаренный,
Только образ, лишь сон о Ней
О, я привык к этим ризам
Величавой Вечной Жены!
Высоко бегут по карнизам
Улыбки, сказки и сны.
Он – будто волшебный сейсмограф, улавливающий потусторонние вибрации и сам не понимающий их, но, пользуясь абсолютным поэтическим слухом, переводящий в торжественную, завораживающую явь своих стихотворений.
Заклубится революционная вьюга; жёстким станет время, непримиримым к былому, пойдут блоковские «Двенадцать», контрастируя с символистским прошлым его.
Всё конкретно будет.
Напластования деталей дают тяжёлые картины:
Черный вечер.
Белый снег.
Ветер, ветер!
На ногах не стоит человек.
Ветер, ветер –
На всем божьем свете!
Завивает ветер
Белый снежок.
Под снежком – ледок.
Скользко, тяжко,
Всякий ходок
Скользит – ах, бедняжка!
Скуп словарь – избыточность претит.
Строки – точны, как биссектриса, режут сердце, режут душу, иссекая духовную кровь; заворачиваются картины творящегося:
А это кто? – Длинные волосы
И говорит вполголоса:
– Предатели!
– Погибла Россия!
Должно быть, писатель –
Вития…
А вон и долгополый –
Сторонкой – за сугроб…
Что́ нынче невеселый,
Товарищ поп?
Галереей пройдут они: тогдашней галереей, ставшей вечной: старушка, перевалившая через сугроб, поп, выброшенный из привычной ячейки бытия, барыня в каракуле, злой ветер между ними: так на старинных картинах из серии «Пляска смерти», скелет, символизирующий смерть, изображался рядом с каждым из участников.
Пойдут двенадцать, Ванька с Катькой промелькнут, ветер вздыбит драную шерсть пса.
Идут двенадцать, завораживая.
Мир разрушен.
Принимает ли Блок – эстет-аристократ – разрушения?
Видит новь?
Он фиксирует картины с жёсткостью исследователя, и то, что Христос возглавит шествие двенадцати, соответствующих числу апостолов, может двояко трактоваться: революция, как действо, освящённое свыше; но и – слишком уж на мертвенно-синем фоне дан Христос, не на таком его изображают в иконографии.
Не антипод ли?
Но сияет поэмы: возглавляя список (не большой) великих поэм века.
…Блок восклицает, поле Куликово ощущая тайной тайн: «О, Русь моя! Жена моя!»
Никто, кажется, так больше не воспринимал: слиянно и сопредельно, вмещаясь в неё, жену свою, всем телом души, всей формулой сердца.
Афоризм, определяющий ощущение бытия, загорается рубиновой кровью смысла:
И вечный бой! Покой нам только снится
Сквозь кровь и пыль…
Летит, летит степная кобылица
И мнет ковыль…
Скифы глядят – из древних каналов истории, вечно глядят скифы – жадно, яро, надеясь поглотить мир:
Мильоны – вас. Нас – тьмы, и тьмы, и тьмы.
Попробуйте, сразитесь с нами!
Да, скифы – мы! Да, азиаты – мы,
С раскосыми и жадными очами!
Для вас – века, для нас – единый час.
Мы, как послушные холопы,
Держали щит меж двух враждебных рас
Монголов и Европы!
Будто и не скифы – а потусторонняя тьма хлынет сейчас на весь свет, заливая его собою, замещая, деформируя.
Тайна Блока останется навсегда: подоплёка многих его текстов будет закрытой, как закрыта была от него, улавливающего такие веянья, которых лучше не знать.
Как вечно будет чаровать музыка его, музыка смыслов, открытых им.
2
Разочаровала ли Прекрасная Дама, чей культ, меченный Средневековьем и мистикой, долго определял пути поэта?
Балаганчик шумит…
…действие происходит зимой в Петербурге, однако Пьеро будет говорить про окно и гитару, раздражая автора…
Ох уж этот Пьеро…
Кончено, мистики будут облачены в партикулярные платья: не в хламидах же им проходить снежным, вьюжным, недужным…
…в поэзии Блока слишком сильно дан излом: чёрным зигзагом по серебряному полю…
В «Балаганчике» много современности, которая имеет тенденцию очень быстро становиться историей; в «Балаганчике» мерцает жёсткий узел взаимоотношений, очень знакомых Блоку по собственному варианту судьбы.
Блок и снег.
Блок и мистика балаганчика.
…где всегда будет идти представление, и, сколь бы ни двигалось время и ни менялись люди, у Пьеро и Арлекина много общего с прошлыми, игравшими в балаганчике давно.
…мистики не договорятся.
В надрыве Пьеро есть нечто комическое, чего вовсе не сыщется в распадение старого мира.
Они всегда распадаются – миры, но новые будут повторять предыдущие, правда, иными витками.
На ветках строк зреют созвучия.
Балаганчик как предчувствие.
Балаганчик как загадка.
…разгадки не даётся.
И время не очень стремится предложить её.
3
Лунная музыка Блока, мистическая, волшебная…
Пение девочки в церковном хоре, вмещённое в лапидарное стихотворение, вырывается из него световыми лучами, потрясая… Сам не поймёшь, чем.
Это вообще характерно для Блока: вроде бы простейшие слова, данные в бесхитростных комбинациях, вдруг оживают запредельной музыкой, что, сочетаясь с богатством смысла, способно улучшать сознание, осветляя его…
Или нет?
У Блока много стихов страшных, будто отмеченных потусторонней чернотой; Даниил Андреев истолковывал их как панораму других миров: миров возмездия – за содеянное.
Тут не слишком много места для оптимизма: разве что вспомнить старинное учение, рекущее, что в конечном акте мировой мистерии все отпавшие сольются в едином свете Бога…
Чувство России у Блока обострено: через все её пороки, нелепости, дурь она остаётся вариантом грядущего Китежа.
Сложно поверить.
Очень хочется.
Мистика Блока и в том, что поэт мог ощущать нечто, должное быть.
Поэтические его мускулы были превосходны: никакая дряблость, пустоты, лакуны не подразумевались…
Скифы вновь глядят раскосыми и жадными очами.
Мир стал слишком другим: шибко технологическим, не нуждающимся в песнях, какими бы они ни были.
Но – несмотря на избыточную конкретику мира, в нем достаточно ещё благословенных областей зыбкостей, мерцаний, и без поэзии Блока панорама человечества непредставима…
4
Мистика мерцаний, таинственность, таящаяся за житейской бездной, плазмой, рутиной…
Пульпой – только кто изготавливает бумагу человеческую, чтобы нанести на неё письмена?..
И Блок, и Белый очевидно тяготели к мистике; пристрастия к научному поиску, отслеживания его результатов не было у Блока, но характерно для Белого: ведь «мир рвался в опытах Кюри»…
Короли, европейское средневековье, тугие гроздья ассоциаций…
Блок нежнее – хотя сталь его поэтических мышц очевидна.
Белый резче: ритмы рвутся, летят, но и тут – всё сделано жёстко, не придерёшься.
Жизнь, связывающая людей, точно определяется кем-то: и им же даются индивидуальные особенности стихов.
Какие бездны включены в наш плотский состав?
Блок жадно вглядывался в них, взыскуя пражизней, осознавая былое как бесконечный процесс участия в нём – себя самого.
Белый более земной: хотя вполне не земными синкопами разлетается его проза: талантливейшая из того, что создавалось в двадцатом веке.
Проза Блока менее интересна, впрочем, множество блёсток рассыпано в дневниковых записях.
Блок выше – как поэт.
Белый часто вязнет в деталях, в подробностях, которые едва ли столь уж важны.
Блок – о первостатейном, о соли, и – через всю мрачность дано, как девиз:
Сотри случайные черты,
И ты увидишь: мир прекрасен!
Александр БАЛТИН
