Беседа с юристом и депутатом Н.А. Бобровой
Оглянитесь вокруг: наши дети мечтают не о покорении космоса и не о спасении жизней, а о миллионах собственных подписчиков, вирусных роликах и громкой славе любой ценой. Ради мимолетного всплеска внимания в Сети они рискуют здоровьем, а порой и жизнью – забираются на крыши высоток, прыгают с мостов, устраивают опасные эксперименты на дорогах, провоцируют конфликты ради «контента»…
Еще не так давно мечты детей были совсем другими: мальчишки грезили о полетах к звездам, девчонки представляли себя врачами, спасающими людей, кто-то хотел строить мосты, учить детей, двигать науку вперед. Выбор профессии тогда означал серьезную ответственность: нужно было упорно учиться, оттачивать мастерство, накапливать знания – и все это не ради хайпа, а ради пользы обществу. Профессия формировала характер, задавала вектор развития, учила трудиться на результат, который будет служить людям десятилетиями. В школе гордились отличниками, в классе равнялись на тех, кто побеждал на олимпиадах, а не на тех, у кого больше подписчиков. Сегодня мы видим иное поколение, для которого стремление созидать подменили жаждой демонстрировать себя.
Почему так вышло? Неужели мы позволили миру потребления настолько исказить систему ценностей. Как вернуть детям веру в то, что подлинное счастье – не в лайках, а в делах, которые преображают мир?..
Об этом наша беседа с преподавателем с многолетним стажем, заслуженным юристом России, профессором и депутатом Самарской губернской думы Натальей Алексеевной БОБРОВОЙ.
– Наталья Алексеевна, сегодня все чаще приходится видеть, как люди, даже не заставшие Советский Союз, вспоминают о его распаде с горечью и придыханием. Тридцать лет капитализма, рыночная экономика и иные ценности должны были изменить их сознание – но сегодня мы снова слышим: «Мы – советские люди», «Мы из СССР» и другие лозунги. Что за этим стоит? Почему ностальгия не уходит, а усиливается? К чему стремится и о чем мечтает нынешнее общество?
– Лучше всего на этот вопрос ответил в свое время Сергей Станиславович Говорухин: «Мы были гражданами страны. Плохой, хорошей ли, но страны. Мы стали гражданами квартиры». Эти слова стали эпиграфом к его художественно-публицистическому фильму «Прокляты и забыты», посвященному событиям Первой чеченской войны. Он прошел ее в качестве военного корреспондента, потеряв при этом ногу.
Ответ на ваш вопрос кроется не в слепом стремлении вернуться в прошлое, а в глубоком разочаровании настоящим. Да, в конце 80-х многим казалось, что система «застоялась», – но это ощущение не родилось само по себе. Его годами взращивали мощной пропагандистской машиной: вбивали в сознание уничижительными ярлыками – «совок», «уравниловка», «застой», – которые подменяли собой реальную картину жизни в стране. Людям подсовывали идею, что все советское по определению ущербно и недостойно сохранения. Это была целенаправленная кампания по очернению целой эпохи – с высмеиванием патриотизма, дискредитацией достижений, созданием образа «серого, унылого» прошлого, которым не стоит гордиться.
Прошло три десятка лет – и что? Обещанное изобилие и свобода обернулись для большинства ростом цен, платностью базовых благ, ощущением, что будущее стало непредсказуемым и тревожным. Люди начали вспоминать: а ведь тогда, в те самые «застойные» годы, было то, чего так не хватает сейчас, – чувство защищенности, уверенность, что образование и медицина будут доступны, что труд будет достойно оценен, а страна будет заботиться о своих гражданах. Они вспоминают не лозунги и парады, а простую человеческую стабильность: возможность растить детей, строить планы, гордиться достижениями своей Родины без оглядки на чьи-то насмешки.
И вот тут открывается поразительная параллель: методы, которыми когда-то разрушали образ СССР, сегодня используют для очернения самой России. Те же приемы – вместо аргументов уничижительные эпитеты, вместо честного анализа проблем – демонстративное высмеивание всего национального, вместо гордости за историю – попытки внушить чувство вины за саму принадлежность к своей стране. Люди это чувствуют на интуитивном уровне. Когда они говорят «Мы – советские люди», они заявляют о своей идентичности, о праве помнить и ценить то хорошее, что было создано поколениями их предков. Это не ностальгия по прошлому – это требование достойного будущего, основанного на уважении к собственной истории, на социальной справедливости и уверенности в завтрашнем дне. Горечь воспоминаний об СССР – это боль от того, что многое из того, чем гордились, было разрушено бездумно, а взамен не появилось ничего по-настоящему ценного для большинства людей. И пока общество не обретет те опоры – доверие, защищенность, смысл, – эта ностальгия «будет жить, напоминая о том, что мы потеряли»; о том, к чему все еще можем прийти.
– Нынешние подростки порой просто не понимают, что они потеряли. Они постоянно смотрят в смартфон, почти не читают книг. В итоге мир познают по Тик-Току, и правила диктует Сеть. Так что, по-вашему, мы потеряли?
– Сегодняшние подростки просто не знают, что им делать и как жить – и это прямое следствие того, что общество фактически отстранилось от их воспитания и образования. В результате мы отчетливо видим, чего лишились. Советской цивилизации! Великой державы, которую героически строили через революции, защиту Родины, великие стройки – поколениями, потом и кровью, с верой в лучшее будущее для наших детей, внуков и правнуков.
Вспомните, как просто и уверенно жилось тогда: цены не пугали внезапными скачками – мороженое стоило 15 копеек, хлеб – 14, шоколадный батончик – 33 копейки, и эти цифры не менялись десятилетиями, словно напоминая: мир устойчив, все под контролем. Бесплатное образование давало шанс каждому – стипендии хватало, чтобы жить самостоятельно, без помощи родителей, строить планы, мечтать о любимой работе. Врач приходил на вызов не для услуг, а как настоящий целитель, для которого здоровье пациента было важнее любых расчетов. За символические деньги члены профсоюзов и их семьи могли отправиться на курорт – не ради роскоши, а ради здоровья, и в путевку уже входили все процедуры, без доплат и хитростей. А сесть в трамвай, опустить в кассу самообслуживания три копейки казалось так же естественно, как дышать.
И над всем этим витала особая атмосфера – уверенность в завтрашнем дне. Не формальные слова с плаката, не пропагандистский лозунг, а реальное ощущение: ты знаешь, что будет завтра, веришь в свой труд, в то, что твои усилия не пропадут даром. Все это было не привилегией избранных, а нормой жизни – тем фундаментом, на котором стояла целая эпоха, теперь кажущаяся почти сказочной. Людям объясняли, что мы можем потерять все завоевания, но они не слышали, заряженные мечтой о «свободном мире»…
– Вы иногда упоминаете фильм «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещён!» как символ ошибочного решения?
– Аркадий Инин дал герою Косте фамилию Иночкин – это иносказательный символ инакомыслия. Он уплывает через дыру в сети на другой – метафора преодоления «железного занавеса». А директор Дынин, которого блистательно играет Евстигнеев, – это образ советской власти: он искренне хотел «как лучше», чтобы детям нравилось, чтобы все было хорошо. Но его выгнали. Дынин – символ власти, которая хотела добра, но была отвергнута…
– Получается, проблема была не в самой системе, а в том, как ее воспринимали?
– Именно! Да, система была неидеальна – где-то скрипела, где-то тормозила, но она давала людям то, что сегодня кажется фантастикой: стабильность, которую не могли пошатнуть капризы рынка, социальную защищенность, когда ты знал – тебя не выкинут на улицу без пенсии и без работы, чувство единства, когда страна была не просто территорией на карте, а общим домом, где каждый понимал: мы строим будущее вместе.
А потом пришли они – красивые, манящие, обманчиво светлые лозунги: «перестройка», «гласность», «демократия». Как сказочно звучало! Как обещали свободу, изобилие, новую жизнь! Но это была манящая оболочка, а внутри затаились совсем иные сущности: хищная приватизация, пожиравшая народное достояние; олигархат, мгновенно поделивший страну на «своих» и «всех остальных»; бандитские 90-е, когда улицы захлебнулись в крови, а страх стал частью повседневности. Люди жаждали «свежего ветра» – легкого дуновения перемен, надежды на лучшее. Но вместо него на них обрушился настоящий ураган, безжалостный и всепоглощающий. Он снес на своем пути заводы, превратив их в унылые руины, опустошил школы и больницы, поставил на грань выживания некогда крепкие учреждения, разбил вдребезги мечты о достойной жизни и растоптал в пыль веру в справедливость.
Он вырвал с корнем уверенность в завтрашнем дне, оставил людей один на один с диким рынком, где выживал не самый умный и талантливый, а самый жестокий и беспринципный. Он превратил созидателей в выживающих, инженеров и учителей – в челноков, гордость за страну – в стыд за ее упадок.
Как же жестоко мы заплатили за веру в эти красивые слова! За ту наивную веру в «свободу», которая обернулась вседозволенностью, за «гласность», ставшую орудием унижения собственной истории, за «демократию», обернувшуюся властью узкой кучки людей над миллионами. Ураган прошел – а руины остались…
– Разве нельзя было реформировать систему, не разрушая ее, даже не отказываясь от социалистического курса развития? Взять хотя бы Китай. Они перешли на рыночные рельсы, ничего не разрушая приватизацией, а теперь по многим показателям уже опережают США. Почему у нас не получилось так же?
– Китай действительно демонстрирует, как можно модернизировать экономику без тотального разрушения прежней системы. Там не стали рушить все до основания под лозунгами «свободы» и «демократии». Вместо этого – осторожное, поэтапное внедрение рыночных механизмов при сохранении стратегического контроля государства. Создавали специальные экономические зоны, тестировали реформы на отдельных регионах, внимательно отслеживали результаты, корректировали курс. И главное – не допускали хищнической приватизации, не отдавали национальные богатства в руки узкой группы лиц.
– Видимо, у реформаторов 90-х были совсем иные цели?
– Да, у нас процесс пошел совсем по другому сценарию – и дело не в какой-то исторической неизбежности, а в конкретных решениях тех, кто стоял у руля в начале 90-х. Они действовали не ради улучшения жизни людей, а ради собственной выгоды. Использовали слабости человеческой природы: людям пообещали «лучшую жизнь», «свободу», «изобилие» – и они поверили. А когда получили совсем не то, было уже поздно.
Фактически руководствовались западными лекалами разрушения СССР – готовыми рецептами демонтажа крупной индустриальной системы, которые отрабатывались десятилетиями в разных странах. Цель была не в модернизации, а в радикальной трансформации в угоду западному бизнесу, которая неизбежно вела к ослаблению государства. За красивыми фразами о «рыночных реформах» скрывалось четкое намерение нанести как можно более серьезный урон экономике страны – разорвать налаженные хозяйственные связи, разрушить производственные цепочки, ликвидировать целые отрасли, которые могли составить конкуренцию западным компаниям.
Стремление как можно быстрее и масштабнее распродать предприятия, заводы и фабрики превратилось в настоящую гонку. Были утрачены стратегические активы – металлургические комбинаты, оборонные предприятия, научно-исследовательские институты, машиностроительные заводы. То, что создавалось поколениями советских людей, годами упорного труда и колоссальных инвестиций, отдавалось за копейки узкому кругу лиц, зачастую связанных с новыми политическими элитами.
Приватизация превратилась в инструмент перераспределения богатства: вместо того, чтобы дать толчок развитию бизнеса и инноваций, она закрепила монополию новых олигархических групп. Целые регионы лишились градообразующих предприятий, люди теряли работу, а вместе с ней – уверенность в завтрашнем дне. Инфраструктура, которая десятилетиями поддерживала экономику, начала рушиться: закрывались цеха, консервировались линии, уходили в небытие уникальные технологии и компетенции.
Ирония истории в том, что те, кто громче всех говорил о «прогрессе» и «цивилизованном рынке», на деле реализовали сценарий, который был выгоден не стране и ее гражданам, а внешним игрокам и узкой группе внутренних бенефициаров. Обещанное «изобилие» обернулось дефицитом рабочих мест, разрушением промышленности и утратой экономической самостоятельности. Вместо созидания получили ликвидацию, а люди, поверившие в перемены к лучшему, оказались заложниками чужой жадности и геополитических расчетов.
А в Китае во время поняли: резкие, необдуманные шаги могут обрушить всю систему. Поэтому там сначала укрепляли институты, создавали механизмы контроля, развивали промышленность, инвестировали в образование и инфраструктуру – и только потом давали больше свободы частному бизнесу. У нас же решили, что достаточно просто «отпустить вожжи» – и рынок сам все отрегулирует. Результат мы видим: вместо эволюционного развития – «революционный» слом; вместо постепенного роста благосостояния – обнищание миллионов; вместо модернизации – распродажа активов по бросовым ценам.
Китайцы не стали отказываться от своего прошлого – они использовали его как фундамент для будущего. Мы же предпочли вычеркнуть целую эпоху из истории, посчитав ее ошибкой. А теперь, глядя на успехи Поднебесной, все чаще задаемся вопросом: может быть, именно в этом была наша главная ошибка? Может быть, стоило не ломать, а бережно перестраивать? Не копировать слепо западные модели, а искать свой путь, опираясь на собственные традиции и достижения?
– Сегодня многие критикуют нынешнюю политическую апатию, усталость людей от бессмысленных законов и постановлений власти. А может, люди просто устали от политики?
– Усталость – это следствие, а причина кроется в потере доверия. В начале перестройки люди были необычайно активны: шли на выборы и искренне верили, что их голос имеет вес. Но после событий 1993 года, после расстрела Дома Советов наступила апатия: граждане осознали, что реальная власть сосредоточена не в руках избирателей, а у узкой группы лиц. Сегодня двое из трех не знают о выборах 2026 года, а среди молодежи этот показатель еще выше – трое из четырех. Это не лень, а защитная реакция на собственное разочарование.
В эпоху Брежнева стабильность ошибочно называли застоем – на деле это было время активного развития промышленности, науки, освоения космоса. Да, имелись сложности с ассортиментом товаров, но массового обнищания не было. Сегодня экономический рост нередко достигается ценой социальной защищенности: раньше платили по одной квитанции за коммуналку при стабильных ценах, а сейчас сталкиваются с множеством квитанций и постоянным ростом тарифов; раньше профессия учителя пользовалась уважением, а сегодня треть выпускников педагогических вузов избегает работы в школах из-за крайне низкой оплаты труда.
Стабильность – это вовсе не отсутствие развития, а уверенность в том, что завтрашний день не станет хуже сегодняшнего: равные возможности в образовании и карьере вне зависимости от происхождения, достойная оплата труда с разумным разрывом между минимальными и максимальными зарплатами, доступ к медицине и отдыху для всех, а не только для обеспеченных, уважение к созидательному труду – будь то учитель, врач, инженер или рабочий. Нынешние приоритеты сместились: престиж теперь измеряют стоимостью шуб и машин, а не вкладом в общество – и это трансформирует ценности целого поколения.
Как писал Юлиан Семенов: «Правда всегда где-то рядом, но ее нужно уметь видеть». Мы обязаны разглядеть правду о прошлом и взять из него все лучшее для будущего. Программа Победы КПРФ – это только начало пути. Нам предстоит исправить все ошибки, допущенные прозападно ориентированными правительствами, чтобы вернуть стране опору на социальную справедливость и устойчивое развитие.
Беседовал Евгений ФЕДОРИНОВ
