В России продолжают ставить памятники самому бездарному правителю страны за всю ее историю
В Самаре, в самом сердце города, в сквере близ площади Куйбышева, появился бюст Николая II – и этот факт сам по себе звучит как горькая насмешка над памятью трудового народа России. Самарская епархия ссылается на историческую связь императора с разрушенным кафедральным собором Христа Спасителя и на его визит 1904 года, когда он благословлял воинов, уходивших на войну. Но разве может религиозное воспоминание заслонить ту бездну страданий, которую несло самодержавие миллионам крестьян и рабочих? Разве можно ставить памятник тому, чьё правление стало синонимом произвола, чьей волей закреплялось право власти безнаказанно калечить и убивать?
И ведь дело даже не в отдельных трагедиях, вроде Ходынки, где в давке погибли тысячи, а торжества не прервали ни на час, – дело в самой системе, которую Николай II не просто сохранял, но и сознательно укреплял своей подписью и резолюцией. Вся его политика была выстроена так, чтобы держать народ в страхе, а любое проявление протеста топить в крови и боли. И ярче всего это видно не в общих оценках, а в сухих строках документов, в тех самых пометках, которые царь оставлял на докладах губернаторов и министров. В них – вся суть его отношения к людям: не как к гражданам, не как к творцам истории, а как к бесправной массе, которую следует укрощать силой.
Так, по действовавшему в империи «Положению о телесных наказаниях» любой полицейский начальник мог по собственному произволу выпороть розгами любого крестьянина. Государственный совет, признавая позорность этого пережитка крепостничества, выступил за отмену нормы. Но на отчёте о дискуссии Николай II начертал холодно и властно: «Когда захочу, тогда отменю». В этой фразе – вся его концепция власти: не закон, не справедливость, а личная воля, не подлежащая обсуждению. И эта воля охотно обращалась к самым жестоким средствам. Петербургский градоначальник предлагал для «строптивых» стачечников вводить практику заключения в «рабочие дома с особо строгим режимом» – по сути, узаконить внесудебный принудительный труд. На этой докладной царь поставил резолюцию: «Да, или розги, как сделано в Дании». Примечательно, что в датских обычаях его привлекало именно наказание розгами – не достижения науки, не развитие промышленности, а право бить людей.
Эта склонность к телесному наказанию становилась универсальным ответом на любые волнения. Херсонский губернатор сообщал о росте «правонарушений» в рабочих районах – и на полях отчёта появлялась лаконичная царская пометка: «Розги!» Вологодский губернатор докладывал, что подчинённые арестовывают участников «эксцессов» и отправляют их в «рабочие дома» отрабатывать «причинённые убытки». На этом документе Николай II добавил: «Да – после розог». То есть для него было важно не просто наказать, но обязательно унизить, провести через физическую боль, словно сама боль должна была служить доказательством силы власти.
И когда речь заходила уже не о розгах, а о расстрелах и виселицах, его реакция была столь же беспощадна. Дальневосточное командование доложило о якобы прибывших в армию «анархистах-агитаторах» – без следствия, без суда, даже без проверки сведений царь фактически приказал: «Задержанных повесить». Ярославский губернатор рапортовал о подавлении волнений: офицеры Фанагорийского полка приказали солдатам стрелять в толпу бастующих, были убитые и раненые. На этом рапорте Николай II написал: «Царское спасибо молодцам-фанагорийцам». То есть за кровь рабочих он благодарил карателей.
***
Особенно показательна история с капитан-лейтенантом Рихтером, который возглавлял карательную экспедицию в прибалтийских губерниях: его жандармы поголовно пороли крестьян, расстреливали без суда и следствия, выжигали целые деревни. Когда Витте доложил о «переизбытке усердия» этого палача, на записке появилась высочайшая резолюция: «Ай да молодец!» Это не оговорка, не случайная фраза – это признание и одобрение террора как метода управления. Уфимский губернатор докладывал о расстреле рабочей демонстрации, о десятках погибших – и Николай II надписал: «Жаль, что мало». В этих словах – полное презрение к жизни простого человека, убеждённость в том, что чем больше крови пролито, тем крепче порядок.
Генерал Казбек, комендант Владикавказа, сумел остановить выступление солдат, уведя их в казармы без кровопролития. Но Николай II остался недоволен таким «миролюбием». Выпроваживая генерала из кабинета, он назидательно произнёс: «Следовало, следовало пострелять». Для него отсутствие крови было не признаком гуманности, а признаком слабости. А когда в 1905 году до него дошёл рапорт о подавлении восстания в прибалтийском Туккумсе, где военные вместо обстрела города вступили с восставшими в переговоры, он выразил прямое недовольство и наложил резолюцию: «Надо было разгромить город». То есть разрушение, гибель мирных жителей, уничтожение домов казались ему более правильным решением, чем попытка избежать кровопролития.
Эти резолюции не случайны, они не являются плодом чьих-то домыслов – они зафиксированы в документах, хранятся в архивах, цитируются в исследованиях, опирающихся на первоисточники. И они складываются в единую картину: власть Николая II держалась на страхе, подпитывалась болью и укреплялась кровью. 26 августа 1907 года правительство разослало закрытый циркуляр, в котором сообщалось, что «государь император высочайше повелеть соизволил: безусловно и безоговорочно применять закон о военно-полевых судах». А дополнительным циркуляром чиновникам прямо запретили направлять царю просьбы о помиловании. То есть была создана система, в которой даже формальная возможность смягчить приговор исключалась на высшем уровне.
***
А теперь – о самих людях, ради которых и существовала эта машина подавления. О рабочих, чьим трудом держалась промышленность, но чьё достоинство власти считали несущественным. Рабочий день на фабриках и заводах нередко длился 12–14 часов, а на некоторых производствах и того больше; при этом условия труда были чудовищными: душные, плохо проветриваемые цеха, где воздух был пропитан пылью и ядовитыми испарениями, отсутствие элементарной техники безопасности, из-за чего увечья и гибель на производстве были почти обыденным делом. За малейшую провинность – штраф, за попытку пожаловаться – увольнение, за требование справедливой оплаты – клеймо «бунтовщика» и угроза оказаться в «рабочем доме» или под розгами.
Жили рабочие в перенаселённых казармах и бараках, где на одного человека приходилось порой не более двух квадратных метров, где сырость и холод становились постоянными спутниками, а болезни – неизбежными спутниками жизни. Питание было скудным, зачастую едва позволявшим не умереть с голоду: чёрный хлеб, щи без мяса, изредка – кусочек сала или дешёвая рыба. Любая болезнь означала потерю заработка, а значит – голод для всей семьи. Дети рабочих с малых лет привыкали к нужде, к мысли, что их судьба предопределена: либо тяжёлый фабричный труд, либо изнурительная работа в поле. Многие из них не доживали и до совершеннолетия: туберкулёз, тиф, цинга выкашивали целые кварталы рабочих окраин.
Но самое страшное заключалось в том, что труд, выжатый из людей угрозой, не мог быть производительным. Рабочие не хотели и не могли трудиться с полной отдачей, когда знали, что любая ошибка обернётся штрафом, а любая жалоба – расправой. Страх парализовывал инициативу, убивал стремление к улучшению производства, превращал человека в бездушную деталь машины. В результате предприятия теряли эффективность, качество продукции падало, а экономика страны буксовала, не в силах преодолеть порочный круг: жестокость порождала пассивность, пассивность – низкую производительность, низкая производительность – новые требования к ужесточению дисциплины. И этот круг власти пытались разорвать не улучшением условий, а новыми розгами, новыми арестами, новыми расстрелами.
Когда же рабочие, доведённые до отчаяния, поднимались на борьбу, их встречали пулями и нагайками. И в этих столкновениях гибли не только взрослые мужчины, но и те, кого принято считать самой беззащитной частью общества, – женщины и дети. Когда начинается разговор о расстреле Николая Романова и его семьи, тут же возникают спекуляции на тему детей. Мол, «а их-то за что, они невинные дети». Но постойте: только при Николае II были расстреляны сотни детей, и их гибель – не случайность, а прямое следствие политики самодержавия.
***
«Кровавое воскресенье» 9 января 1905 года стало страшной иллюстрацией этого равнодушия к человеческой жизни. Мирное шествие рабочих, их жён и детей, несших иконы и портреты царя, было встречено залпами солдатских ружей. Люди шли к государю «искать правды и защиты», а нашли смерть. Среди погибших были старики, женщины, дети – те, кто меньше всего мог угрожать власти, но кого власть не посчитала нужным уберечь. Их кровь стала первым и самым страшным ответом на мольбу о справедливости.
В декабре 1905 года Москва превратилась в поле боя. При подавлении восстания на Красной Пресне солдаты, присланные усмирять мятеж, устроили настоящую кровавую бойню. Только в Москве в те дни погибло 86 детей – 86 маленьких жизней, оборванных пулей или осколком, 86 семей, навсегда искалеченных горем. И это лишь те цифры, которые удалось зафиксировать; сколько ещё детских имён так и осталось неучтёнными в хаосе уличных боёв и карательных экспедиций?
А сколько детей погибло во время карательных экспедиций, когда солдаты и казаки, выполняя приказы, пороли крестьян поголовно, не разбирая, кто перед ними – взрослый или ребёнок? Сколько умерло от голода, когда их родителей расстреливали или отправляли в тюрьмы, лишая семью единственного кормильца? Сколько оказалось случайными жертвами при подавлении крестьянских восстаний, на Ленских приисках, в Севастополе и в других уголках огромной страны, где голос протеста топили в крови?
Но есть и другая, не менее страшная, статистика – статистика не выстрелов, а голода. Сколько миллионов детей умерло в младенчестве из-за хронического недоедания и отсутствия медицинской помощи, когда империя гнала зерно на экспорт, стремясь любой ценой поддерживать валютные доходы, а потом тратила эти деньги на роскошь для узкого круга избранных? Когда Николай II покупал для своей супруги яйца Фаберже и алмазные гарнитуры, в тысячах деревень матери кормили младенцев жидким отваром из отрубей, потому что настоящей еды просто не было. В этих контрастах – вся суть социального неравенства эпохи: для одних – драгоценности и балы, для других – голодная смерть.
Эти дети – другого сорта? Их не жалко? Или эти тысячи детей тоже недостойны жизни? Или их вина в том, что они родились в семье рабочего или крестьянина, а значит, в глазах власти были не «людьми», а безликой массой, которую можно было давить, пороть, расстреливать, не испытывая ни малейших угрызений совести? Всё это очень напоминает социальный фашизм – не в терминах идеологии, а в самой сути отношений между властью и народом. Где есть избранные социальные слои, чьи жизни стоят дорого и чья гибель становится поводом для всенародной скорби, и есть «чернь», которую можно убивать десятками тысяч, а потом спокойно писать на докладе: «Жаль, что мало». Где скорбь по нескольким детям из царской семьи – это повод для всеобщей истерики, а гибель тысяч детей из народа – просто «издержки исторического процесса», сухие цифры в полицейских отчётах, которые никто не собирается анализировать или оплакивать.
Народ чувствовал эту жестокость каждой клеткой своего тела: крестьянин знал, что его могут выпороть по произволу полицейского; рабочий понимал, что за стачку его не только уволят, но и бросят в «рабочий дом», а перед этим, возможно, изобьют; семья, потерявшая сына или отца в результате расстрела, не могла рассчитывать даже на слово сочувствия – напротив, на докладе о гибели десятков людей царь писал: «Жаль, что мало». И в этом равнодушии к чужой боли, в этой готовности видеть в репрессиях не трагедию, а «наведение порядка», и заключалась главная суть его правления.
***
Правление Николая II стало для России эпохой беспрерывных катастроф – и худшего правителя страна не знала. Военные поражения обнажали не просто отдельные просчёты, а гнилую суть всей системы, державшейся на произволе и равнодушии к судьбе народа. Цусимская трагедия, когда русская эскадра была практически стёрта с лица земли, явила миру не только слабость флота, но и преступную недальновидность верхов: тысячи моряков погибли, корабли пошли ко дну, а престиж державы рухнул в одночасье.
Не менее горькой страницей стала сдача Порт-Артура – крепости, чьи защитники дрались до последнего, в то время как решения начальства предавали их героизм.
С началом Первой мировой войны старые пороки не исчезли – они расцвели с чудовищной силой. «Снарядный голод», перебои с поставками, парализованные железные дороги – всё это превращало армию в беспомощную массу, обречённую на поражение ещё до выхода на поле боя. Тыл трещал по швам: города задыхались без хлеба и топлива, цены росли, а люди теряли веру в способность власти хоть что-то исправить. И за каждым сбоем стояла не случайность, а система, насквозь пропитанная коррупцией: махинации с подрядами, поставки негодного снаряжения, хищения продовольствия и обмундирования стали обыденностью, а виновные, особенно из числа высокопоставленных, почти всегда уходили от ответа.
Государственный аппарат рассыпался на глазах. Противоречивые распоряжения, дублирование полномочий, искажённая отчётность и банальное отсутствие связи между столицей и губерниями делали управление страной фикцией. Даже когда запасы были, их не могли доставить и распределить – не хватало координации, воли, элементарной ответственности. В этих условиях любые попытки навести порядок разбивались о стену бюрократической неразберихи и личной заинтересованности.
Всё это вместе – военные провалы, разгул казнокрадства, паралич управления и нарастающая нищета народа – рисует портрет эпохи, где власть не служила стране, а лишь усугубляла её беды. Николай II, стоявший во главе этой системы, не сумел ни предотвратить катастрофу, ни повести за собой людей – и потому его правление осталось в истории как время упущенных шансов и невинных жертв, как пример того, к чему приводит власть, оторванная от нужд и боли своего народа.
Поэтому установка памятника Николаю II в публичном месте, без широкого обсуждения, воспринимается не просто как спорное решение – она звучит как издевательство над памятью тех, чьи судьбы были сломаны, чьи жизни оборваны по воле самодержавия. Для всякого, кто стоит на стороне трудового народа, этот бюст – не символ истории, а напоминание о том, как власть, оторванная от народа, превращает закон в кнут, а милосердие – в признак слабости. И никакие ссылки на религиозные чувства не могут оправдать прославление той системы, которая сделала насилие повседневным инструментом бездарного управления страной. По сути, эта система и стала инструментом разрушения страны, которую ценой неимоверных усилий и жертв пришлось собирать и обустраивать заново советской власти.
Тем времен в России…
***
За последний год в России было установлено как минимум два памятника Николаю Второму. Памятник в Верхнеуральске (царь на коне), при всей художественной выразительности, работает по особой логике: он запечатлевает торжественный миг встречи цесаревича с казаками, романтизирует отдельный эпизод, но словно обходит стороной тяжёлые последствия той эпохи. Скульптура у Свято-Никольского собора получилась сильной – в ней есть динамика, историческая детальность, ощущение момента. Но если уж стремиться к полноте исторической памяти, нельзя выхватывать из прошлого только удобные фрагменты: иначе рядом с таким монументом логично будет поставить и памятники казакам-монархистам, воевавшим в составе 15-го казачьего кавалерийского корпуса Ваффен-СС – это тоже часть истории, но истории предательства страны. В прошлом году в Ростовской области умудрились поставить памятник атаману Краснову, перешедшему на службу Гитлеру. Хорошо, что в итоге этот памятник прислужнику фашистов был демонтирован по решению суда.
Не менее показательна и история с бюстом Николая II в Краснодаре: его установили 21 сентября 2025 года на территории Краснодарского президентского кадетского училища. Под торжественные речи о «преемственности традиций» и «верности долгу» эту фигуру пытаются сделать частью воспитания будущих офицеров. Инициаторы установки памятника говорят о служении Родине и готовности нести ответственность даже в тяжёлые времена, но как раз история Николая II и показывает обратное: череда тяжёлых поражений, нарастающий кризис власти и, наконец, отречение, которое вместо «спасения страны» лишь ускорило распад государства. Выходит, кадетам предлагают брать пример с правителя, чьи решения и методы стоили стране сотен тысяч жизней и едва не уничтожили саму страну? Как можно взять из прошлого только парадный образ, а горькие уроки просто отбросить? Неужели этому нас учит история?
Сегодня разные политические силы охотно поднимают из забвения фигуры вроде Маннергейма, осаждавшего Ленинград, или Колчака, фактически отдавшего страну Антанте. Словно можно переписать любые нравственные оценки, если фигура оказывается идеологически выгодной! Возникает вопрос: зачем это делается? Не для того ли, чтобы подменить настоящий героизм удобными символами, заставить молодёжь равняться не на тех, кто действительно спасал и строил страну, а на тех, чьи поступки измеряются поражениями и кровью? У нас хватает подлинных героев – тех, кто в самые тяжёлые времена думал прежде всего о народе, смело брал на себя ответственность и действовал ради общего блага. Именно такие примеры подлинного героизма должны становиться мерилом для новых поколений, их осознанная ответственность перед обществом, умение видеть реальность и отвечать за последствия своих решений.
Евгений ФЕДОРИНОВ
На фото: Бюст Николая II в Самаре. Сайт samepar.ru
