Буржуазное хозяйствование враждебно нашим национальным традициям
В самом начале 80-х годов ХIХ столетия А.Н. Островский, занятый хлопотами о русском театре, был принят во дворце Александром III. Во время этой аудиенции государь поинтересовался, почему в последней пьесе «Красавец-мужчина» он взял такой сюжет. Очевидно, его смутило изображение на сцене людей весьма сомнительной нравственности. «Дух времени таков, Ваше Величество», – почтительно, но твёрдо отвечал драматург.
Тогда же на страницах некрасовских «Отечественных записок» одновременно с «Бесприданницей» Островского Салтыков-Щедрин печатал книгу «Убежище Монрепо», в которой так оценивал новое общественное явление:
«В последнее время русское общество выделило из себя нечто на манер буржуазии… В короткий срок эта праздношатающаяся тля успела опутать все наши палестины; в каждом углу она сосёт, точит, разоряет и вдобавок нахальничает… Это совсем не тот буржуа, которому удалось неслыханным трудолюбием и пристальным изучением профессии завоевать себе положение в обществе; это – просто праздный, невежественный и притом ленивейший забулдыга, которому, благодаря слепой случайности, удалось уйти от каторги и затем слопать кишащие вокруг него массы «рохлей», «ротозеев» и «дураков».
Этот новый «культурный слой», выведенный сатириком под собирательным именем «Разуваевых», совершенно глух к тому, что принято называть духовными основами жизни. Он равнодушен к литературе и искусству, понятия не имеет о чести, совести и отечестве. «Ему ни «общество», ни «отечество», ни «правда», ни «свобода» – ничто доподлинно не известно! Ему известен только грош». И тем не менее он с успехом плодит себе подобных. Вот уже целая фаланга продажных публицистов и журналистов поет ему осанну фальшивыми до омерзения голосами.
«Горе, думается мне, тому граду, в котором улица и кабаки безнужно скулят о том, что собственность священна! Наверное, в граде сем имеет произойти неслыханнейшее воровство!.. Горе той стране, в которой шайка шалопаев во все трубы трубит: государство, дорогой мой, – это священно! Наверное, в этой стране государство в скором времени превратится в расхожий пирог!» «Интеллигенция! Дирижирующие классы!.. Разуваев, бывый халуй! Разуваев, заспанный и пахучий, бесшабашный, безвременно оплывший, с отяжелевшею от винного угара головой и хмельною улыбкою на устах! Подумайте! Да он в ту самую минуту, как вы, публицисты, призываете его: иди и володей нами! – даже в эту торжественную минуту он пущает враскос глаза, высматривая, не лежит ли где плохо? Знает ли он, что такое отечество? Слыхал ли он когда-нибудь это слово? Ах, это отечество! По-настоящему-то ведь это нестерпимейшая сердечная боль, неперестающая, гложущая, гнетущая, вконец изводящая человека, – вот какое значение имеет это слово! А Разуваев думает, что это падаль, брошенная на расклевание ему и прочим кровопийственных дел мастерам!»
В «Дневнике писателя» Достоевский вслед за Островским и Салтыковым-Щедриным отмечал тогда появление нового поколения молодых людей – сыновей вчерашних отечественных «столпов»:
«Кроме разврата с самых юных лет и самых извращённых понятий о мире, отечестве, чести, долге, богатство ничего не вносило в души этого юношества, плотоядного и наглого. А извращённость миросозерцания была чудовищная, ибо над всем стояло убеждение, преобразившееся для него в аксиому: «Деньгами всё куплю, всякую почесть, всякую доблесть, всякого подкуплю и от всего откуплюсь».
Так писал Достоевский, и так ему вторил Некрасов: в сатирической поэме «Современники» (1876):
Я книгу взял, восстав от сна,
И прочитал я в ней:
«Бывали хуже времена,
Но не было подлей».
<…>
Грош у новейших господ
Выше стыда и закона;
Нынче тоскует лишь тот,
Кто не украл миллиона.
Бредит Америкой Русь,
К ней тяготея сердечно…
Шуйско-Ивановский гусь –
Американец?.. Конечно!
Что ни попало – тащат,
«Наш идеал, – говорят, –
Заатлантический брат:
Бог его – тоже ведь доллар!..»
Правда! но разница в том:
Бог его – доллар, добытый трудом,
А не украденный доллар!
Святая Русь обладала чрезвычайно высокими и слабо связанными с материальным обогащением трудовыми мотивациями. Поэтому была неизбежна общенациональная катастрофа:
Плутократ, как караульный,
Станет на часах,
И пойдет грабёж огульный,
И – случится крррах!
Этот крах случился, потому что в буржуазную прослойку до революции попала не лучшая, а худшая, наиболее циничная и безнравственная часть нации, неспособная к созиданию. Этот крах неминуемо случится и вновь, если современные «новые русские» не вспомнят о тысячелетнем духовном наследии России. Земля в понимании русского народа не являлась собственностью частных лиц. Она была «мирской», «божьей». Надел крестьянину давал «мир», который и являлся подлинным собственником, крестьянин же в качестве временного единоличного владельца оказывался собственником условным. У русского человека отсутствовало понятие о «священной и неприкосновенной частной собственности», являющееся краеугольным камнем буржуазных гражданских кодексов, основанных на римском праве.
Типы крестьян-общинников, изображаемые Н.Н. Златовратским в его романе «Устои», в отличие от интеллектуальных героев русского романа, не обособлены от «мира» деревенской жизни. Понять и реалистически изобразить человека из народа вне более широкой общности – семьи, деревни, волости, округи – невозможно. Таков в его романе Мосей, старый крестьянин-общинник. Мосей выкупает у помещика полюбившийся ему участок земли. Для этого он отправляется в город, чтобы нажить деньги на покупку. Между своим хождением и наживой он проводит разграничительную черту. Приобретённую у помещика землю он считает Божьей, а потому охотно принимает на неё бедных и убогих крестьян: «Селитесь, селитесь…» Так постепенно из хутора вырастает мирный общинный посёлок, между членами которого царит дух семейного единения.
Русский народ высоко ценил аскетическое монастырское служение. Но рядом с ним, в жизни мирян, он утверждал служение иное – трудничество. Лишь тем откроются в будущей жизни небесные блага, кто здесь, на земле, проводит время не в праздности, а в праведных трудах. Отсюда – особая, основанная на православной вере трудовая этика русского крестьянина: труд им воспринимается как дело священное, в котором важно не только достижение материальных благ, но и духовно-нравственное, созидательное и спасительное начало.
Обращаясь к наследию святителя Тихона Задонского, открываешь для себя далёкую от протестантской этики освоенную нашим народом трудовую этику Православия. Протестанты говорят о священном и неприкосновенном праве собственности. Православный христианин, утверждает святитель Тихон, думает иначе:
«Все богачи – приказчики Божии, а не хозяева. Бог один хозяин и господин всякого добра и богатства, и кому хочет, даёт его, но даёт на общую пользу. Употребляй богатство не на прихоти мирские, но со страхом и смирением, смотри на него не как на своё, но как на Божие добро. Помни, что за расход его дашь ответ Богу: расходчик ты, а не хозяин, строитель, а не господин». Даётся нам богатство не ради нас единых, но и ради ближних наших. Видишь, как неправедно делают люди, когда добро, которое дано на общую пользу, на свои прихоти расточают. Так они воле Божией противятся».
С этой почки зрения показательно хозяйствование русских старообрядцев. В его основе лежала идея, что хозяйство – это не способ личного обогащения, а средство для блага всей общины. Часто встречались артельные формы: люди объединялись, чтобы вместе вести дела, делить доходы, помогать друг другу. При этом внутри общины могли существовать разные модели – где-то преобладала артельно-общинная форма (как в Выговской пустыни), а где-то – более корпоративная (формально частное, но подотчётное общине семейное дело). Старообрядцы относились к труду очень серьёзно – как к духовному подвигу. При этом личное обогащение не считалось добродетелью. Смысл видели в том, чтобы использовать ресурсы и дело для укрепления веры и общины. В то же время аскетизм проявлялся и в быту: ограничивали личное потребление, стремились к бережливости.
Старовер-хозяин ощущал себя не столько частным собственником, работающим для возрастания богатства, увеличения имущества, сколько организатором, несущим обязанности перед Богом и обществом, не столько личным владельцем, сколько лично ответственным за свое Дело, свою судьбу, Восприятие Дела как личного христианского подвига определило ревностное к нему отношение староверов-предпринимателей.
В отличие от Запада Россия не имела своих колоний, и в ходе технической модернизации русская деревня оказалась обречённой на увядание. Какая-то надежда на её возрождение возникла в послевоенную сталинскую эпоху одновременно с изменением государственной политики по отношению к Православной Церкви. В итоге «перемены курса» за пять лет (1944–1948) на территории страны были открыты сотни храмов и даже один монастырь – Троице-Сергиева лавра.
Однако «рыба гниёт с головы». Колонна предателей вышла из высших партийных кругов СССР. По справедливому замечанию одного из моих современников, «советская элита» начинала «жить в своё удовольствие». Дисциплина, напряжённость, воздержание – всё, что было так характерно для сталинской эпохи, – уходило. Возникали двойные стандарты. «Железный занавес» приподнимался. Приподнимался – кем-то! – очень точно: не для всех. И источником теперь уже личного благополучия номенклатуры, а точнее – детей оной, становилась работа за границей: двойная оплата в рублях и твёрдой валюте обеспечивала процветание большинству номенклатурных семейств» (Владимир Карпец. «Истоки и корни «пятой колонны»).
Подрубая сук, на котором держалась близкая русским национальным традициям советская государственность, XXII съезд с новой силой возобновил «борьбу с культом личности» Сталина. Были переименованы города, названные в его честь, уничтожены памятники. В ночь с 31 октября на 1 ноября 1961 года тело Сталина тайно вынесли из Мавзолея и опустили в могилу у Кремлёвской стены. Война партийной номенклатуры с мёртвым и грозным своим вождём стала напоминать предательскую возню. Партийная верхушка, начиная с Хрущёва, перестала ощущать глубинные, тысячелетние традиции России, которых Сталин при всём его марксизме придерживался.
На опасность такого буржуазного перерождения коммунистической партии ещё в 1937 году указал наш философ Н.А. Бердяев. «Лучший тип коммуниста, т.е. человека, целиком захваченного служением идее, способного на огромные жертвы и на бескорыстный энтузиазм, возможен только вследствие христианского воспитания человеческих душ, вследствие переработки натурального человека христианским духом. Результаты этого христианского влияния на человеческие души, чисто незримого и надземного, остаются и тогда, когда в своем сознании люди отказались от христианства и даже стали его врагами. Если допустить, что антирелигиозная пропаганда окончательно истребит следы христианства в душах русских людей, если она уничтожит всякое религиозное чувство, то осуществление коммунизма сделается невозможным, ибо никто не пожелает нести жертвы, никто не будет уже понимать жизни как служения сверхличной цели, и окончательно победит тип шкурника, думающего только о своих интересах».
Так оно и случилось. Прогнившая часть партийной номенклатуры во имя сохранения и приумножения своих привилегий и власти ввергла страну в первобытное варварство, вступив в союз с теневой экономикой и уголовным элементом. Почувствовав в глубинах провинциальной жизни сопротивление, она пошла на риск, на чудовищный проект «цивилизационного слома». Считать этих «пионеров» буржуазией могут лишь люди, наделённые болезненной фантазией.
Не предпринимательская, не созидательная стихия бушует ныне на поверхности русской жизни. Правит бал стихия воровская. Её душевная расхристанность, грубость и какая-то вызывающая бесстыжесть проявляются в радио- и телевизионных передачах, в публикациях газет, в лотках с порнографической и низкопробной макулатурой. Смешать понятия о добре и зле, красоте и безобразии, выбить у растерянных людей спасительное чувство иерархии жизненных ценностей, повергнуть их в состояние прогрессирующего нравственного распада… И всё это творится в стране, давшей миру Пушкина и Толстого, Гоголя и Достоевского, Щедрина и Некрасова, Чехова и Левитана, Чайковского и Рахманинова, Шостаковича и Прокофьева. Не слишком ли дерзок размах? Сосчитаны ли силы?
Хочется верить, что и размах неоправданно широк и силы не сосчитаны! Государственная власть должна взять под жёсткий контроль эту воровскую стихию и употребить её капиталы на возрождение оставшихся в небрежении, увядающих вслед за русской деревней, но ещё живых пока русских сёл и малых городов.
Ю.В. ЛЕБЕДЕВ
