Потсдам: Большая тройка и атомная бомба




Они достигли договоренности о порядке принудительного осуществления условий безоговорочной капитуляции гитлеровской Германии. В основу будущего этой страны союзники положили проведение ее демократизации и демилитаризации.

Участники конференции торжественно заявили – на этом настаивал Советский Союз, – что в их цели не входит уничтожение германского народа. Но они подтвердили, что только тогда, когда германский милитаризм и нацизм будут искоренены, станет оправданной надежда на достойное существование для народа этой страны и надежда на его место в сообществе наций.

Итоговый документ Крымской конференции – заявление «Единство в организации мира, как и в ведении войны». Руководители трех великих держав согласились сохранить и усиливать в предстоящий мирный период сотрудничество, которое осуществлялось между Советским Союзом, США и Англией в дни войны. Конференция явилась важным этапом на пути к быстрейшему завершению войны. Ее исход означал окончательный провал расчетов гитлеровской Германии на раскол в лагере союзников. Раскололся не лагерь союзников, а сам Третий рейх, который и сгорел в огне войны.

Кое-где наблюдаются попытки представить решения конференции в Ялте в качестве некоего синонима раздела Европы на сферы влияния между великими державами. Но это – плод фантазии.

Как будто предвидя возможность появления в будущем наветов на Крымскую конференцию, президент Рузвельт, оценивая ее результаты, ясно заявил в конгрессе США:

– Эта конференция означает конец системы односторонних действий, замкнутых союзов, сфер влияния и всех других политических интриг, к которым прибегали на протяжении столетий…

Сказано хорошо.

Современные политики, если они хотят быть объективны в оценке результатов конференции, не могут не видеть ее исторического значения для Европы и для мира в целом. В дни Ялты для агрессивного гитлеровского рейха наступили сумерки, за которыми неотвратимо следовал его закат. Именно в ту памятную февральскую неделю 1945 года три державы подвели военные итоги того, что сделали их войска и народы в борьбе за освобождение Европы от фашизма. Три державы расставили также основные вехи и на маршруте будущего. Державы-участницы договорились:

довести до конца военный разгром фашистской Германии; содействовать созыву конференции Объединенных Наций для создания международной организации по поддержанию мира;

установить в новой международной организации принцип единогласия держав – постоянных членов Совета Безопасности при решении кардинальных вопросов обеспечения мира;

принять декларацию об освобожденной Европе, в которой подчеркивалось бы стремление согласовывать действия трех держав при решении европейских проблем;

об обращении с Германией после ее безоговорочной капитуляции, в том числе о справедливом и быстром наказании преступников войны;

о создании в Германии особых зон трех держав – участниц Ялтинской конференции, а также Франции; по вопросам Дальнего Востока.

Итак, в Ялте три державы торжественно согласились действовать в духе сотрудничества как в доведении войны до победы, так и в строительстве послевоенного мира.

Известно, что по ряду вопросов (о репарациях с Германии в пользу Советского Союза, по польскому вопросу и о границах Польши) окончательной договоренности все еще не было достигнуто. Тем не менее обсуждение, состоявшееся в Ялте, сыграло свою роль. Особенно это относится к вопросу о Польше, решенному в Потсдаме.

Чувство гнева вызывают те деятели в странах Запада, которые выступают с заявлениями, будто США и Англия пошли в Ялте на неоправданные уступки Советскому Союзу. Пусть они перечитают, что говорили, писали их отцы и деды в годы войны, преклоняясь перед героизмом советского народа и его жертвами во имя победы над общим врагом.

Наша страна честно выполнила свои союзнические обязательства и на поле боя, и за столом переговоров.

Наконец, Потсдам

Сразу же, как только фашистская Германия была повержена, встал в практическую плоскость вопрос о подведении итогов войны и созыве с этой целью новой конференции руководителей трех союзных держав. Разумеется, все три столицы после Ялты готовились к такой конференции. Она состоялась на еще дымившихся руинах преступного Третьего рейха. Этот форум – как советский посол в США, я стал членом нашей делегации – явился, может быть, особо важным событием и в моей политической жизни.

США представлял Трумэн. Для Сталина он был деятелем малоизвестным, а в персональном плане совсем неизвестным. Черчилль, разумеется, больше знал политическое лицо Трумэна. И в первые дни работы конференции, пока Черчилль участвовал в ней, каждый присутствовавший замечал, что они понимали друг друга с полуслова.

Черчилля на посту премьер-министра и главы английской делегации в Потсдаме сменил Эттли. Новое лейбористское руководство Англии полностью восприняло ту линию, которая проводилась до этого на конференции Черчиллем, консерваторами. Трумэн легко находил общий язык и с Эттли.

Поскольку Потсдам находился в советской зоне оккупации, заботы по поддержанию порядка, обеспечению безопасности глав делегаций, а также других участников конференции лежали на советской стороне. И все это, согласно общему мнению, организовано было по высшему классу.

Советская делегация располагалась в Бабельсберге – небольшом городке, находившемся в нескольких минутах езды от Потсдама, бывшей резиденции германских королей. Сами же заседания конференции проходили во дворце Цецилиенхоф.

Помню, когда основной состав советской делегации прибыл в этот дворец, Сталин так прокомментировал увиденное.

– Да, – произнес он, осматриваясь по сторонам, глядя на лестницы и коридоры, – в общем-то не особенно презентабельно. Дворец скромный. У русских царей дело было поставлено солиднее. Дворцы так дворцы! Лестницы так уж лестницы!

На всем пути от Бабельсберга до Цецилиенхофа машина Сталина, да и другие, проезжала между двумя шпалерами охраны – солдат, расставленных через каждые пять-шесть метров. Кроме того, по обе стороны от этой линии охраны находился на удалении примерно пятидесяти метров еще один ряд охраны, менее плотный: солдаты стояли уже на большем расстоянии друг от друга.

Часто Сталин приглашал в свою машину Молотова. Звал и меня; видимо, потому, что у него перед отъездом на заседания возникали, как правило, какие-то вопросы к советскому послу в США. Эти вопросы касались позиции Трумэна, настроений американских политических кругов и прочего.

Вначале я даже чувствовал известную неловкость, особенно когда Сталин садился в своей автомашине на откидное сиденье, а мы с Молотовым – на главные места. Но потом я понял, что Сталину просто нравилось это место, поскольку оно находилось в середине машины и его здесь меньше трясло. А он тряски не любил.

Со свежими впечатлениями о Берлине я очутился за столом конференции, работа которой проходила все время в энергичном темпе. На заседаниях поочередно председательствовали главы трех держав. О конференции и ее решениях опубликовано много материалов – и официальных и неофициальных.

В Потсдаме нормы протокола соблюдались. И с внешней стороны все выглядело как будто в порядке. Главы приветствовали один другого, выражали удовлетворение, что встретились. Но на заседаниях «за круглым столом» не хватало теплоты, которой требовала обстановка исторического момента, теплоты, которой ожидали и воины союзных армий, и народы всей земли, теплоты, на которую рассчитывала и память о погибших в той войне. Ведь фашизм стремился к тому, чтобы поверженный мир, распластавшись, лежал у его ног. Но получилось наоборот: люди раздавили фашистского зверя. Распластался он. Победители встретились, однако…

Уже в начале работы конференции за внешней чинностью проглядывала на каждом шагу настороженность и политическая сухость со стороны президента США и премьер-министра Англии. И чем дальше, тем больше это становилось очевидным. Почти по всем главным обсуждавшимся проблемам обнаружилась разница в позициях союзников: по вопросу о будущем Германии, о том, как поступить с ней теперь, после разгрома, по вопросу о репарациях, который в Крыму не был решен, по вопросу о практических шагах по демилитаризации и демократизации Германии, по польскому вопросу и о том, как распорядиться немецким оружием.

В своей большей части разговор носил весьма натянутый характер, хотя никто не стучал кулаком по столу. С самого начала конференции для всех участников стало ясно, что к договоренностям лежит тернистый путь, а по некоторым вопросам, возможно, их просто не будет.

На протяжении Потсдамской конференции Сталин, советская делегация, отстаивая принципиальные позиции, стремились одновременно внести в атмосферу работы этой встречи струю уверенности, проявляли уважительное отношение к западным партнерам по переговорам. Это, конечно, амортизировало в какой-то степени тот настрой, который создавали делегации США и Англии.

Все мы, советские представители, вглядывались в Трумэна. Ведь с ним, после того как он стал президентом, не приходилось еще на высшем уровне обсуждать принципиальные вопросы, хотя обмен посланиями между Трумэном и Сталиным уже имел место. Мы старались понять, чем он дышит, каковы цели Вашингтона в делах Европы, особенно касающихся Германии, и в международной политике в целом.

Наше общее мнение состояло в том, что Трумэн прибыл в Потсдам, поставив перед собой задачу: поменьше идти навстречу СССР и побольше оставлять возможностей для того, чтобы пристегнуть Германию к экономике Запада. Через эту призму он, судя по всему, оценивал и значение возможных договоренностей в Потсдаме.

Само собой понятно, что Черчилль был его надежным и уже испытанным союзником в этом отношении. Трумэн в некоторых вопросах «подправлял» Рузвельта, который, по его мнению, в Крыму проявил в отношении предложения Сталина о репарациях с Германии чересчур большое понимание советской позиции. Поправки эти свелись к тому, что вопрос о репарациях с западных зон оккупации Германии, то есть самых индустриальных, так и оказался нерешенным.

Бросалось в глаза и то, что даже в дискуссию по вопросам, которые не являлись столь уж принципиальными, Трумэн нарочито стремился вносить элементы остроты. Чувствовалось, что он настроился на определенную волну еще до приезда в Берлин.

Надо сказать, что еще задолго до конференции в США всячески форсировалась работа по завершению создания атомной бомбы. Американские правящие круги уже тогда строили планы использования этого чудовищного средства массового уничтожения как политического оружия для осуществления своих замыслов на международной арене. Имелось в виду, в частности, прибегнуть к этому и на Потсдамской конференции.

Когда впоследствии многие факты, связанные с созданием атомной бомбы в США, лишились покрова окружавшей их тайны, стало понятным поведение Трумэна и Черчилля как до Потсдамской конференции, так и во время ее работы. Военный министр США Стимсон в своих воспоминаниях говорит о том, что Вашингтон считал необходимым затянуть решение послевоенных европейских и других проблем до того дня, как США получат в свои руки решающий «козырь» в виде ядерного оружия.

Ставка американского руководства на использование в международных делах этого фактора – несомненно, фактора шантажа – повышалась по мере приближения сроков испытания бомбы. Трумэн с нетерпением ожидал результатов испытания и, получив сообщение о том, что оно состоялось – произошло это 16 июля 1945 года, за день до открытия Потсдамской конференции, – счел необходимым проявить жесткость по обсуждавшимся в Берлине проблемам.

Особенно это стало заметным в вопросах, касавшихся Восточной Европы. В повышенном тоне американский президент бездоказательно заявил:

– Советская сторона не выполняет соответствующих обязательств, по поводу которых три державы договорились в Крыму.

Делегация СССР решительно отклонила это утверждение, а также домогательства Вашингтона, которые являлись отражением его пронизанного экспансионистскими амбициями подхода к Восточной Европе и другим районам мира.

Получив в Потсдаме отпор со стороны Советского Союза, США вынуждены были признать, что из их «твердой» позиции ничего не вышло. Характерно, что американская и английская делегации разработали специальный сценарий того, как поставить в известность Сталина о том, что у американцев имеется атомная бомба. Я очень хорошо помню этот момент. Случилось это на восьмой день Потсдамской конференции, 24 июля. Сразу же после окончания пленарного заседания Трумэн встал со своего места и подошел к Сталину. Тот тоже встал со своего места, собираясь выходить из зала. Рядом с ним был переводчик нашей делегации Павлов. Вблизи стоял и я.

Трумэн обратился к Павлову:

– Переведите, пожалуйста.

Сталин остановился и повернулся к Трумэну. Я заметил, что в нескольких шагах от Трумэна приостановился и Черчилль.

– Я хотел бы сделать конфиденциальное сообщение, – сказал Трумэн. – Соединенные Штаты создали новое оружие большой разрушительной силы, которое мы намерены применить против Японии.

Сталин выслушал перевод, понял, о каком оружии идет речь, и сказал:

– Благодарю за информацию.

Трумэн постоял, вероятно ожидая еще какой-нибудь ответной реакции, но ее не последовало. Сталин спокойно вышел из зала. А на лице Трумэна было написано как бы недоумение. Он повернулся и тоже пошел, но в другую от Сталина сторону, в те двери, за которыми находились рабочие помещения американской делегации. Американский президент, как стало известно позже, был немало разочарован такой реакцией советского руководителя.

Преодолев на Потсдамской конференции многие трудности, вызванные позицией США и Англии, наша страна все же добилась принятия на ней важных согласованных решений. Принципиальными были решения конференции по вопросу о демократизации, демилитаризации и денацификации Германии. Однако в политике западных держав вскоре выявилось нежелание их выполнять.

Пойдя на создание Бизонии и Тризонии, а потом и отдельного сепаратного западногерманского государства, Вашингтон, Лондон, а вслед за ними и Париж продемонстрировали, что они отказались от создания единой, подлинно демократической, демилитаризованной Германии. Дальнейшие советские предложения в этом направлении неизменно отклонялись. В результате появились, пройдя через ряд промежуточных ступеней, два независимых немецких государства – ГДР и ФРГ.

q q q 

Стоит затронуть еще некоторые моменты, относящиеся к Потсдамской конференции, поскольку именно по поводу их западные источники часто грешат неточностью.

Горячие дискуссии вновь, как и на Крымской конференции, велись по польскому вопросу. Идя на заседание, все три руководителя знали, что польский вопрос возникнет и сегодня. И он действительно возникал чуть ли не каждый день. Надо сказать, что незадолго до начала Потсдамской конференции на основе выработанных в Ялте решений сформировалось временное польское правительство национального единства во главе с Эдвардом Осубкой-Моравским. США и Англия вынуждены были установить с этим правительством дипломатические отношения. Однако они всячески оттягивали срок окончательного роспуска польского эмигрантского правительства. Их устраивал этот своеобразный дуализм.

После подробного обсуждения вопросов, связанных с фактом создания правительства национального единства – при этом было выслушано и учтено мнение приглашенной в Потсдам делегации Польши во главе с Болеславом Берутом, – руководители трех держав приняли решение, в котором выражалось удовлетворение по случаю образования этого правительства. В заявлении указывалось также, что установление дипломатических отношений США и Англии с временным польским правительством национального единства «привело к прекращению признания ими бывшего польского правительства в Лондоне, которое больше не существует».

Принятие этого заявления отвечало интересам Польши, устраняло поводы, по которым США и Англия могли бы и впредь вмешиваться во внутренние дела польского народа. Оно способствовало и упрочению позиций временного польского правительства национального единства.

США и Англия, осознавая, что с укреплением в Польше власти правительства национального единства рушатся их надежды на превращение этой страны в «санитарный кордон» против СССР, пытались уклониться от решения в Потсдаме вопроса о западной границе Польши. Однако это им не удалось.

В конечном счете под воздействием неотразимых доводов Сталина, веских аргументов польской делегации, со всей очевидностью доказавшей справедливость своего предложения о западной границе как с исторической и экономической точки зрения, так и с точки зрения безопасности, и принимая во внимание фактическое положение на территориях, передаваемых Польше, Черчилль и Трумэн согласились с тем, чтобы указанная граница была окончательно определена на Потсдамской конференции. 

Одним из важнейших вопросов на Потсдамской конференции стали репарации, которые должна уплатить Германия. Оснований для возмещения ущерба у Советского Союза было более чем достаточно. От западных границ нашей страны и до Северного Кавказа, до Волги, до Москвы и Ленинграда лежала после войны зона практически выжженной земли, руины городов и сел, груды кирпича и металла на месте бывших предприятий, административных зданий, жилых домов. И не только это. Гитлеровская авиация в годы войны бомбила и наносила значительные разрушения в городах, которые лежали между Москвой и Уралом. Все это предстояло восстанавливать, а во многих случаях и строить заново. Но ни Черчилль, ни Эттли, ни Трумэн, если судить по тому, как они себя вели, не собирались входить в положение Советского Союза. Они настаивали на том, что Германия не должна платить никаких репараций.

Как-то в перерыве, когда речь зашла об этом, Сталин в своем кругу сказал:

– Англичане и американцы хотят нас взять за горло. Но ничего, мы прошли через это в годы Гражданской войны и иностранной интервенции, пройдем и сейчас.

В итоге интенсивных переговоров Советский Союз пошел на определенные уступки в вопросе о репарациях и тем самым сделал возможным соглашение о новой границе Польши на западе, как она предусматривалась в польских предложениях, поддержанных советской делегацией, то есть по линии Одер – Нейсе. Таким образом, в Потсдаме впервые в истории Польши была окончательно и справедливо решена проблема ее государственных границ.

Историческое значение Потсдамской конференции состоит в том, что она опустила занавес, который отделил пережитую Европой трагедию войны от открывшейся перед народами перспективы жизни в условиях мира. Главным в решениях, принятых на этой конференции, явилась выраженная тремя державами-победительницами воля не допустить, чтобы с германской земли вновь исходила агрессия. Это было сказано четко, весомо. Если бы договоренность в Потсдаме свелась даже только к провозглашению этой цели, то и тогда конференция встала бы в ряд выдающихся мировых событий. Конечно, все это верно при условии, если державы будут действовать так, как они договорились.

q q q 

В моей памяти как бы зафиксировался снимок «Большой тройки» за столом переговоров в Потсдаме. Это – снимок с особым свойством, которое не присуще обычным фотографиям. Видимо, тому способствовала общая обстановка наэлектризованности, когда все присутствующие сознавали, что они должны вершить праведный суд над государством-агрессором, залившим кровью Европу. Суд этот – политический, самый высокий. Другой, который еще предстоял над главными военными преступниками гитлеровской Германии в Нюрнберге, должен был отвечать духу суда высокой политики, который собрался здесь, во дворце Цецилиенхоф.

Все, кто сидел за круглым столом этого потсдамского дворца, испытывали немалое нервное напряжение. Это ощущалось и по поведению, и по взглядам, особенно тех, кто находился в первом ряду, где сосредоточился основной состав трех делегаций. Напряжения добавляло и обостренное восприятие каждым поведения всех других.

Все участники находились в состоянии предельной сосредоточенности, а вначале она проявлялась еще и в том, что никто не улыбался. Только обостренным восприятием тех исторических дней объясняется то, что до сих пор перед моими глазами стоят многие картины заседаний. Особенно памятны первый день конференции и первое заседание с участием Эттли и Бевина после их победы на выборах.

Завершая мои воспоминания, относящиеся ко встречам с участием лидеров трех союзных держав, считаю необходимым отметить одно существенное обстоятельство. Каждый раз наблюдал, что Сталин пользовался у своих коллег большим уважением. И со стороны Рузвельта, а затем – Трумэна, а также со стороны Черчилля и его преемника – Эттли.

Такое уважение находило выражение и в ходе официальных заседаний за столом переговоров, и в ходе неофициальных встреч. Оно находило выражение и во время встреч, на которых помимо глав присутствовали все ответственные представители трех держав.

Не надо было быть психологом, чтобы заметить, что каждый из трех лидеров хорошо сознавал свою роль. Конечно, на конференциях были представлены два мира – социалистический и капиталистический. Но проблемы, которые подлежали обсуждению, стояли перед всеми тремя государствами: требовалось добиться скорейшего окончания войны, причем такого, которого желают все три союзника. Но так как не во всех отношениях желания совпадали, то необходимо было добиться согласия на этот счет.

Как-то само собой получалось, что все присутствующие – и главные, и не главные участники – фиксировали взгляды на Сталине. Даже если говорил другой участник, то почему-то большинство присутствующих все равно наблюдали за Сталиным, за выражением его лица, за взглядом, стараясь понять, как он оценивает слова и мысли своих коллег.

И вот тихо, как бы между прочим, начинал говорить Сталин. Он говорил так, как будто кроме него присутствовали еще только двое. Ни малейшей скованности, никакого желания произвести эффект, ни единой шероховатости в изложении мысли у него не было. Каждое слово у него звучало так, как будто было специально заготовлено для того, чтобы сказать его в этой аудитории и в этот момент.

Обращало на себя внимание то, что во время высказываний Сталина, даже если они не относились к высокой политике, Рузвельт часто старался дать понять свое отношение – либо кивком, либо своим открытым взглядом – к словам советского лидера.

Уже в те времена частых союзнических конференций и встреч, в том числе на самом высоком уровне, нетрудно было каждому мало-мальски наблюдательному человеку ответить на вопрос: чем объясняется такой авторитет Сталина и такое уважение к нему руководителей США и Англии? Главное, что необходимо подчеркнуть в этой связи, – это, конечно, беспримерный подвиг советского народа, ставшего грудью на защиту своей страны.

Уважение к Сталину, а он представлял собой советское руководство, являлось отражением того, что было сделано в стране, в Советском государстве. Это было уважение и к тому, что осуществил Советский Союз до войны и чего он добился в ходе ее.

Другие материалы номера