Ему исполнилось 90 лет, и он лично принимал поздравления и пожелания успехов в творчестве, так как и сегодня продолжает работать и создавать свои замечательные работы. В актовом зале ЦДЛ собрались художники, писатели, поэты, кинематографисты, ученые-атомщики, общественные деятели. Все они пришли сказать Николаю Александровичу слова огромной признательности за его многогранную деятельность, так как за свой 70-летний творческий путь он создал обширную галерею скульптурных работ, посвященных нашим выдающимся соотечественникам: поэты Сергей Есенин и Александр Блок, ученые, проложившие путь в космос, Константин Эдуардович Циолковский и Сергей Павлович Королев, писатели Василий Макарович Шукшин и Юрий Васильевич Бондарев, Герои Советского Союза адмирал флота Николай Кузнецов и капитан подводной лодки Александр Маринеско, ученые-атомщики Игорь Васильевич Курчатов и Ефим Павлович Славский, и еще целый ряд его многочисленных работ были отлиты из бронзы или выполнены из мрамора и гранита и установлены в виде памятников в различных городах нашей страны или находятся в многочисленных музеях. Николай Александрович, несмотря на свой преклонный возраст, продолжает трудиться и создавать портреты людей, чья жизнь была посвящена процветанию нашей Отчизны.
[img=-11863]
Когда и где начал свой трудовой путь Николай Александрович? Откуда в сельском мальчишке, родившемся в простой крестьянской семье, проявился талант художника-скульптора? Обо всем этом мы вместе с ним вспоминаем – как все начиналось, вспоминаем его родителей, родное село Хранево, которое находится недалеко от районного центра Лотошино Московской области. Говорим и о Николае Устиновиче Лапшине, его дяде, известном художнике-графике, который и приобщил его к рисованию.
– Чем занимались ваши деды и родители? С кого начались художники в вашей семье?
– Первый профессиональный художник в семье – Николай Устинович Лапшин, а деды – и дед Устин Лапшин, и дед Иван Селиванов, и отец Александр Иванович Селиванов, были плотниками, столярами и имели свои плотницкие артели, и все их сыновья работали вместе с ними. А отец наш был не только хорошим плотником, но и занимался резьбой и мастерил замечательные наличники и привил мне любовь к дереву.
– Каким образом Николай Устинович повлиял на то, что вы стали художником?
– В детстве в Храневе я большую часть времени проводил в доме деда Устина, который своему сыну Николаю Лапшину не только дал хорошее образование, но, учитывая его большие способности к рисованию, поддержал его желание учиться в Москве, куда его как способного ученика направили во ВХУТЕМАС, после окончания которого Николай Устинович работал в Москве художественным редактором. Каждые весну и лето он приезжал в Хранево на этюды, иногда один, иногда с друзьями, и всегда брал меня с собой. Давал мне цветные карандаши, и я в небольшом альбомчике рисовал пейзажи. Если у меня хорошо получалось, то дядя давал мне яичко или конфетку. Так он меня постепенно и приобщил к рисованию. Он меня очень рано и на балалайке играть научил.
– Потом семья после пожара, когда в 1938 году сгорел дом в деревне, перебралась в Подмосковье, в Бирюлево. Как проходило ваши школьные годы, пригодились уроки рисования?
– В 1940 году я поступил в бирюлевскую школу №5 и был главным художником школьной стенгазеты. Я все заметки оформлял рисунками. А потом, позже, уже во время войны, когда родилась сестренка, стал из глины лепить ей разных собачек и куколок. Так что где-то я ей обязан, что стал скульптором. Кроме того, вместе с моим другом Жоркой Казакевичем для наших детских игр мы лепили из глины разных солдатиков, обжигали их в печи и раскрашивали. А потом я стал интересоваться лепкой более серьезно и даже вылепил и обжег копию памятника Петру Первому «Медный всадник» Этьена Фальконе, что стоит в Петербурге. Сделал и много других работ, которые выставлялись на выставке творчества школьников.
– Война, отсутствие игрушек, вероятно, помогли найти занятие, которое потом вылилось в профессию?
– Да, это, конечно, сыграло значительную роль в моем увлечении скульптурой. Потом я однажды увидал в журнале «Огонек» фотографию скульптора М.Г. Манизера с сыновьями, как они делают памятник из глины в мастерской. Я эту фотографию запомнил на всю жизнь, так мне захотелось побывать в этой мастерской. Если бы мне тогда сказали, что моя мечта сбудется, я бы ни за что не поверил. Когда Николай Устинович узнал о моем увлечении скульптурой, он подарил мне альбомы с работами великих мастеров Коненкова и Родена. Эти книги и были моими первыми пособиями по скульптуре.
После окончания семилетней школы меня приняли в Московское городское художественное училище, но кандидатом, без стипендии. Это потому, что все ребята были из художественной школы при этом училище, а я один – с улицы. И я год, как ошалелый, с утра до ночи работал и лишь на последнем поезде уезжал в Бирюлево. На следующий год меня уже зачислили со стипендией, но я все равно продолжал так же работать с утра и до позднего вечера. Со мной вместе стали оставаться и другие ребята. Мы работали помногу, рисовали, копировали, лепили. Моя дипломная работа «Нахимовец» была признана лучшей и отправлена на Республиканскую выставку, которая проводилась в 1952 году в Доме художника на Кузнецком Мосту, и на этой выставке я занял первое место. Этот год я и считаю началом своей творческой деятельности.
– Уже в студенческие годы в училище вы познакомились с поэзией Сергея Есенина, хотя он в те годы был запрещен. Как это произошло, кто вас с ней познакомил?
– Однажды наш однокурсник еще на втором курсе Гена Епишин стал читать стихи Есенина. До этого я даже не слышал имени Есенина и был потрясен его поэзией. На Генку «стукнули» директору училища, и его чуть не исключили из комсомола за то, что он пропагандирует поэта – «пьяницу и дебошира, который писал упаднические стихи». К счастью, обошлось. Я бросился к дяде Коле: «Дядя, стихи Есенина есть?» – «Есть, конечно». Я прочитал – и всё! Он вошел в мою душу навсегда. Я читал его стихи бесконечное количество раз. Потом, когда я уже учился в Суриковском институте, перед дипломом, в 1957 году, наш учитель М.Г. Манизер предложил сделать композицию в натуральную величину, я хотел делать только Есенина.
– Какая реакция была у окружающих? Ведь только в 1956 году Есенина «разрешили» и стали печатать и выдавать его произведения в библиотеках?
– Когда работа была закончена, Манизер остался очень доволен, а в институте ко мне просто паломничество началось: все ходили смотреть на Сергея Есенина. Успех был огромный. Приезжал даже поэт Сергей Городецкий, знавший Есенина много лет. Был и писатель Иван Рахилло, который лично знал поэта. Смотрели, обсуждали. Приезжал Свищев-Паола – знаменитый фотограф, который при жизни снимал Есенина, и он подарил мне фотографию Есенина со своим автографом. На просмотре работы мне выставили высшую оценку в институте, которую редко ставили студентам: «Похвала Совета», и работу оставили для фонда института. На других экзаменах меня только и спрашивали об одном – как я создавал образ Сергея Есенина. Летом 1957 года мою работу выставили в Парке Горького во время VI Международного фестиваля молодежи и студентов в Москве. А на юбилейной выставке произведений художников Московской области 1957 года, посвященной сорокалетию Октября, мне за эту работу был присужден диплом первой степени. Позднее, в 1972 году, беломраморная фигура поэта демонстрировалась на выставке в Манеже, ее приобрели казаки и увезли на Кубань, где когда-то бывал Есенин.
Работая над образом поэта, я перечитал все, что мог, об этом удивительном человеке и понял, что недоброжелатели умышленно занижают его роль в литературе и порочат его имя. Я делал поэта русского, настоящего, не только страдающего, но жизнерадостного, озорного и веселого, а не дебошира и пьяницу, каким нам его пытались показать. Вот с того времени, уже более 60 лет, я работаю над образом Есенина. Уже сделано несколько десятков его скульптурных портретов, в которых я стремлюсь отобразить его очарование и простоту, естественность и гармонию, красоту внутреннюю и внешнюю, и настроение то радостное, то печальное, и чтобы все воплотилось в одном портрете. Не так-то просто создать образ великого сына России.
– Почему вы постоянно возвращаетесь к теме Есенина?
– Есенина я люблю как русский человек, как крестьянский сын. С 1948 года я ношу Есенина в себе. Первого Есенина я сделал в 1957 году, и с тех пор над образом Есенина работаю постоянно. Он был очень трогательный и очень чистый. Свою жизнь он закончил в 30 лет. А публиковался с 1915 по 1925 год. За 10 творческих лет столько написать выдающихся произведений мог только необыкновенный человек.
– У вас, вероятно, и архив большой по Есенину?
– Да, много его фотографий, есть и прижизненные портреты. Много фотографий и его друзей. Я читал воспоминания всех его друзей и постепенно пришел к выводу, что он не мог покончить с собой, как нам много лет навязывали. Все великие русские поэты – Пушкин, Лермонтов, Маяковский, Рубцов и многие другие, кончили жизнь не по своей воле. И Есенина, конечно, тоже убили, а потом сказали, что он повесился. Если посмотреть посмертную маску, а она у меня есть, и подарил мне ее Н.В. Томский, то по ней видно, что у него травма на лбу. Глубокая вмятина, и видно, что ее перед тем, как сделать маску, замазали пластилином. Должно быть, эта вмятина была или от удара пистолетом или канделябром, который лежал на столе. Под глазом у него был синяк. Да и причин для самоубийства у него не было. Он приехал в Ленинград полный всяких планов. Многие исследователи уверены в этом.
– Но надо ведь было делать и дипломную работу. Что вы выбрали для нее, какую композицию?
– Я решил сделать рабочего – строителя Магнитки в стиле наших иконописных образов. У нас в иконописи изображали Николая – святого, держащего в руках храм. А я сделал молодого строителя-энтузиаста: здоровый такой детина, босиком и с киркой в одной руке, а в другой он держит макет домны, которую строит. Очень интересная работа была, и ее взяли на выставку, посвященную 40-летию комсомола. Она стояла в центре Манежа, и о ней написали в газетах. Я был очень горд, что мои первые работы были замечены.
– Вы, молодой, начинающий и талантливый скульптор, окончили институт, и что было дальше?
– После окончания института меня приняли в Союз художников, и я стал постоянно участвовать в различных выставках. Пошли заказы. Что-то стали покупать с выставок. Одновременно со мной в Союз художников влилось несколько выпускников Суриковского института, и мы стали задавать там тон.
В 1960 году Союз художников РСФСР организовал выставку «Советская Россия», где наши работы занимали целый зал, работы, которые мы сделали в Электростали. Целый зал! Об этом много писали. Чтобы выставку сделать интересной и разнообразной, нам, художникам, предложили поездить по колхозам и предприятиям. И вот тогда мы организовались: Аникеев – живописец и три скульптора – Рыбкин, Егоров и я. Нам предложили поехать на Электростальский завод тяжелого машиностроения. Мы походили по цехам и поразились, как много там работало интересных людей. Особенно мне понравился один рабочий – кузнец Овчаренко. У него было удивительно выразительное лицо. Мы сразу – в цех, где он работал, принесли свои материалы – глину, мольберты, и начали энергично лепить и рисовать. Нас пытались отговорить: бригада, мол, слабая, не всегда выполняет план. Но нам они были интересны другим, и мы продолжали работать. Проходит день, другой – и вдруг «молния» в заводской газете: эта бригада перевыполнила план в три раза! Нас приехали снимать с телевидения. Везде писали, как мы готовимся к этой выставке, и что своей работой мы стали пример